У вороны голова бела

Уцуро смеется. Синай плотно застрял у него в подреберье, пришпилив его, словно бабочку, к каркасу того, что раньше было Терминалом. Давай же, думает Гинтоки.  Уцуро дотрагивается ладонью до лезвия, ведет по нему в каком-то нежном жесте, почти накрывает крепко стиснутые пальцы Гинтоки и тянет его на себя, притискивая почти вплотную. Его регенерация нихрена не справляется, и кровь темными каплями безостановочно бежит вниз. Пожалуйста. – Ты так хорош, – шепчет Уцуро ему почти что в ухо, и его дыхание влажно оседает на коже, – Одним ударом сразил сразу троих. Весь мир внезапно будто сужается до одной точки, и в этой точке только Уцуро смеется, и гладит его по щеке окровавленной ладонью. Гинтоки просыпается. – Гин-чан? – Мегуми зевает, одной рукой прикрывая рот, а второй пытаясь хоть как-то пригладить растрепанные после сна волосы, взгляд у нее плывуще-сонный, – Что-то плохое приснилось? Ее зевок заразителен, и Гинтоки широко зевает в ответ, мельком глянув на будильник. Три часа ночи. – Что сегодня на работу в шесть утра вставать, – он откидывается обратно на футон, накрываясь одеялом почти до макушки, – Ужасный кошмар. Мегуми тут же подлезает ему под руку, устраиваясь щекой на его груди, и обхватывает его всеми конечностями, как плюшевую игрушку. Ее волосы щекочут Гинтоки губы, попадают в рот, и спать становится окончательно невозможно. – Что ты делаешь? – сердито шепчет он в белобрысую макушку. Пижамная футболка на груди начинает, потихоньку, пропитываться слюнями. – Эй! Жарко же! – Не жарко, – так же тихо отвечает ему Мегуми, вцепляясь крепче, хотя ее никто и не отдирает. – Между вашими футонами снова дырка. – Ну так и шла бы на ту половину! – Гин-чан, там и так два человека! Для меня совсем-совсем нет места! Вдруг я усну и случайно лягу на братика! Вдруг Такасуги-сан проснется, и… – она громко шмыгает, и этот шмыг, Гинтоки готов поклясться, мог бы разбудить даже Кагуру в шкафу, – И… – И? Когда они поднимают головы, почти синхронно, Такасуги смотрит на них, слегка снисходительно и совершенно бодро. – Два человека проснулись от ваших препирательств и идут попить воды, – он поднимается, преувеличенно медленно, и в темноте оправляет сбившийся пояс. К тому времени, когда седзи за ним закрываются с тихим стуком, футболку Гинтоки, кажется, можно выжимать. – Ну вот, – совершенно убитым голосом бурчит Мегуми ему куда-то в живот, – Он проснулся. Гинтоки вздыхает. Когда Гинтоки, спустя сорок минут, выходит из спальни, позевывая, Такасуги спокойно полулежит на диване и читает последний выпуск Джампа. – Гинтоки, я ненавижу тебя,  – будничным тоном сообщает он, не отрываясь от “Дней Сакамото”. – Ага, – Гинтоки подавляет очередной зевок, и присасывается к оставленной на столе кружке. Чай в ней холодный и явно вчерашний. – Иди спать, Гинтоки, – Такасуги перелистывает страницу, и Гинтоки краем глаза успевает заметить, как Осараги мочит кого-то своей пилой. Спойлеры. Как же он ненавидит спойлеры. Он переводит взгляд на лицо Такасуги: на круги под глазами, слегка впалые щеки, и на то, как размеренно бьется венка на шее. На ворот юкаты, к которому прилипли волосины Садахару. На слегка отросшие кончики волос – Кагура как-то раз, после прогулки, молча положила перед ним на стол пачку пластиковых заколок и с важным видом прошествовала в туалет. “Нет”, думает Гинтоки, “никуда я не пойду”. Он бережно отодвигает ноги Такасуги, который, наконец, соизволил поднять на него взгляд, и садится рядом. Такасуги не сильно пинает его в бок. – Здесь есть ещё один диван, – холодно замечает он. Гинтоки закатывает глаза и откидывается на спинку, и места становится ещё меньше. – Это мой дом, Такасуги-кун, – Такасуги на это лишь приподнимает бровь. – Где хочу – там и сижу. – Тогда иди и сядь на свою палку, Гинтоки, это всяко будет удобнее, – он ещё раз пинает Гинтоки, но без запала. Гинтоки подхватывает его ноги и кладет к себе на колени, так, что юката задирается почти до бедра, но ни он, ни Такасуги не обращают на это внимания. – Прости, Такасуги-кун, – Гинтоки улыбается и гладит большим пальцем косточку на лодыжке. – Моя палка подходит только для красоток из Ешивары. – Эти красотки из Ешивары с нами сейчас в одной комнате? – Лицо Такасуги теперь скрыто за Джампом, но Гинтоки слышит в его голосе насмешку. Он не отвечает. Такасуги, кажется, пока никуда не собирается уходить – а если бы и захотел, ни правительственные запреты, ни беременность, ни даже сам Гинтоки, не смогли бы его остановить. Но, по какой-то причине, Такасуги остается. В его жизни, в его квартире, на его диване. Они все так же постоянно препираются, засыпают на соседних футонах, играют в уно и иногда трахаются, когда детишки уходят погулять. Он так по этому скучал. Голова в последнее время болит настолько сильно, что спать становится физически невозможно, но, к несчастью, своему и окружающих, Такасуги обнаруживает, что не один такой. Гинтоки просыпается через раз, и часами лежит и успокаивает дыхание, думая, что Такасуги ничего не замечает. Белобрысая девчонка Гинтоки – она твоя дочь, напоминает себе Такасуги, – не может спать, потому что рядом нет ее механической подружки, а рыжая девчонка Гинтоки не может спать по каким-то совершенно тупым надуманным причинам. Бабка Гинтоки мучается старческими болями, а у очкарика, к счастью, есть свой собственный дом. Такое ощущение, что единственные, кто не жалуется на бессонницу в этом районе, это гигантский гинтоковский пес, сжирающий взамен все запасы их жратвы, да стремная хостесс аманто. Такасуги облокачивается на теплый собачий бок и бездумно зарывается пальцами в длинную белую шерсть, снова прокручивая детали сна в голове. Во сне у них все хорошо, так хорошо, что аж зубы сводит. Ребенок  каким-то безболезненным образом телепортируется из его тела прямо в пеленки и подгузники, и ему снова почему-то передаются только кудрявые гены, но Такасуги не особенно сильно переживает по этому поводу. У ребенка глаза столетнего старца, он не плачет и не кричит и даже особо не ссыт под себя, только смотрит на Такасуги внимательно своим всезнающим взглядом, и от этого у Такасуги мурашки бегут по спине. Он всегда думал, что различить Шое и Уцуро более, чем легко, даже во сне, но не тогда, когда днем ребенок помогает очкарику подмести пыль с самых низких полок, а вечером спокойно смотрит на то, как мотыльки подлетают к лампе слишком близко. Не когда он слишком быстро обгоняет сестру в росте, а случайные царапины на нем заживают за доли секунды. Во сне Такасуги четко понимает, что все происходящее – плод его воображения, но не может пошевелить ни мускулом. Иногда ему снится, что все хорошо, а временами – что что-то в один прекрасный день начинает прогрызать из него путь наружу, время и место не важно, только то, что рядом – Гинтоки, и Гинтоки, весь перемазанный в его крови, держит его за руку и смотрит на него влажными глазами. Каждый раз в этот момент Такасуги хочет сказать ему ты не виноват, пожалуйста, помоги учителю, но просыпается. Садахару тихо посапывает во сне, издавая звуки уставшей собаки, и Такасуги решает, что этого достаточно. Гинтоки не заслужил этого дерьма. Никто из них.  Он чувствует тень печали, думая о Бансае. С Бансаем они могли философствовать на пустые темы и играть до самого утра. Что делать с Гинтоки, о чем с ним говорить, Такасуги не знает. Он не знает, что снится Гинтоки, но лицо после пробуждения у того становится слишком сложным, чтобы опознать какую-то одну эмоцию. Чаще всего это облегчение – в такие моменты он подкатывается ближе к Такасуги, даже если знает, что тот не спит, и утыкается теплым носом в затылок, вдыхая запах. Обхватывает аккуратно под грудью и закидывает ногу на бедро. Редко это доходит до чего-то большего, и в какой-то момент Такасуги даже начинает казаться, что для Гинтоки он больше не представляет сексуального интереса. Или что хуй Гинтоки все же упал окончательно. В любом случае, если он не спит, не читает Джамп и не трахается с Гинтоки – а это почти двадцать часов в сутки, Такасуги думает. Что, если после арбуза – какая-то нищая бабка снова расплатилась с Йорозуей едой – воткнуть нож себе в живот. Вырезать оттуда все лишнее, как из фруктов вырезают косточки. Вырезать, вычистить все эти ещё не сформировавшиеся ошметки – ошметки Шое, – и никогда больше не испытывать чувство того, что твое тело тебе больше не принадлежит. Арбуз заканчивается как-то внезапно – Такасуги откладывает нож в сторону, пусть мытьем посуды занимается кто-то, кого не тошнит от вида девяноста процентов всего съедобного и несъедобного, и достает трубку. Солнце в зените, и жариться на крыльце нет никакого желания. Один раз, когда Мегуми было, наверно, девять, она при всех назвала Цукки мамой. Ничего страшного, конечно, не случилось, но закусочная моментально погрузилась в тишину, а по лицу Гин-чана сразу стало понятно, что он расстроился. Тогда ей, наверно, надо было извиниться и перед покрасневшей Цукки, и перед Гин-чаном, и перед той мамой, которую она никогда даже не видела! Но это было так несправедливо! Цукки была доброй и красивой, знала много вещей, всегда приходила на помощь, от нее приятно пахло, а ещё она была очень, очень крутой! Мегуми очень хотела, чтобы у нее была такая замечательная мама. Тем более, что мама была даже у дурака Сейты, а у Мегуми были только бабуля Отосэ и Тама. И Гин-чан. Но и из Гин-чана, по правде, батя был так себе.  Гин-чан про маму ей почти ничего и не рассказывал. Она знала только, что мама была очень молодой и оставила ее Гин-чану, наверно для того, чтобы найти себе мужа получше. Мегуми могла ее понять, она бы с Гин-чаном тоже встречаться не захотела, но обидно было все равно. В какой-то момент она даже подумала, что ее мама умерла. Вот почему Гин-чан всегда становится таким грустным, когда она задает слишком много вопросов. И почему иногда он не смотрит на нее. Гин-чан мог говорить все, что угодно, но Мегуми всегда была умной девочкой, она все-все понимала! Потом, через пару лет, она поняла, что видела свою настоящую маму на самом деле много раз. По телевизору в сводках новостей, на плакатах “разыскивается”, в блоге премьер-министра Зурампа… Ее мама не умирала. И не уходила крутить романы с другими мужчинами. Ее настоящей мамой все это время просто был Такасуги Шинске. И Такасуги Шинске-сан вел себя так, будто ее существование для него не имеет ни малейшего значения. Когда она пожаловалась на это Гин-чану, в одну из ночей, когда Такасуги-сан ушел дочитывать Джамп в одиночестве, Гин-чан взъерошил волосы и посоветовал ей не забивать себе этим голову, ведь Такасуги-сан, по его словам, мало с кем ладил в принципе. Это ни капли не утешало, конечно. Такасуги-сан, с момента выписки из больницы О-Эдо и переезда к ним, существовал, как будто, в мире, параллельном с их. Он почти не выходил на улицу, почти ничего не ел (по крайней мере, Мегуми не видела) и почти не обрашал внимания на окружающих. Он был, Мегуми подумала, как очень красивое дерево. Какое-нибудь с иголками. Когда она была маленькая, она думала, что самое страшное, что может случиться с ней в жизни – это то, что ее настоящая мама может ее невзлюбить. Теперь, наблюдая, как Такасуги-сан курит, наполовину высунувшись из окна в гостиной, она вдруг поняла, что безразличие, с которым он смотрел на нее, было гораздо хуже. Такасуги обхватывает его лицо окровавленными ладонями, мажет большим пальцем по губам и спрашивает: – Хочешь? Сердце Шое все так же лежит на столе, и Гинтоки все кажется, что он слышит, как оно бьется в тишине, удар за ударом, пока он накрывает ладони Такасуги своими, прижимая их – его – ближе к себе, сильнее, так, чтобы ощутить запах, оставшийся на чужой коже. Такасуги пахнет табаком, кровью и болезнью. Гинтоки изо всех сил отгоняет от себя мысль о том, что Такасуги пахнет смертью, вжимаясь носом в чужую шею. Они только что нормально поговорили впервые за последние лет пятнадцать, и, черт, почему Такасуги так необходимо всегда прерывать их разговоры на какой-то экшен? Гинтоки хочет, конечно же. Ещё больше он хочет одернуть полы юкаты Такасуги, взять его за руки и сказать: “Пойдем домой”. Он хочет отвести его в Эдо, в Ерозую, но Такасуги, он знает, был и навсегда останется на пепле Шока Сонджуку, с вечным грузом вины, которую не должен испытывать. Такасуги не видит его лица в этот момент, но его ладонь ложится ему на голову, пальцы зарываются в волосы, ногти слегка царапают кожу, и даже запах немного меняется, будто Гинтоки – ребенок, которому требуется утешение, а Такасуги – его заботливая мамочка. Гинтоки, на самом деле, очень хочет спросить, знает ли Такасуги, как выросла Мэгс за это время? Вместо этого он медленно отстраняется от гладящей его руки и накрывает губы Такасуги своими, проводит по ним языком, слизывая остатки крови, и проводит мокрую дорожку до уха. – Ты как собака, – возмущается Такасуги, его ладони забираются Гинтоки под ворот юкаты, обводят ключицы и спускаются по бокам, останавливаясь где-то на талии. Это скорее щекотно, чем просто приятно, но Гинтоки чувствует, как, потихоньку, узел в груди мигрирует ниже, а по коже бегут мурашки. – В тебе одни кожа да кости, – он мажет губами по шее, прикусывая кожу на ключице, и пальцы Такасуги на его боках сжимаются чуть сильнее, – Ни одна псина на это не соблазнится. – Что, не стоит? – Такасуги ухмыляется и почти становится похож на себя прежнего. Гинтоки опракидывает его на себя, легко придерживая за пояс, и залезает руками под юкату, оглаживая голые ноги. Такасуги на пробу сжимает его бока коленями, едва не выдавив ненароком все содержимое его желудка наружу, и потирается задом о член. – Бедного Гин-чана каждый норовит заездить, –  Гинтоки слегка меняет положение, пытаясь устроиться поудобнее на деревянном полу, отчего юката Такасуги задирается совсем уж неприлично, обнажая бедра и бока. – Мне нравится, что ты перестал носить штаны. Он слегка сжимает ладонями голую задницу – все та же, что и десять лет назад, – и тыкается пальцами на пробу. Смазки почти нет. Такасуги думает, что когда они были моложе, все было намного проще. Тогда от Гинтоки несло так, что невозможно было рядом стоять и не морщиться, но когда он приходил к Такасуги – по вечерам, уже после того, когда лагерь был разбит, или в дни разной степени паршивости, – Такасуги давал ему все, что у него было. В те дни, когда гормоны и запахи сводили Такасуги с ума, а дерьмовые подавители Сакамото так же дерьмово выполняли свою работу, он приходил к Гинтоки – и Гинтоки давал ему все, что было у него. На полах домов, оставленных местными из-за войны. В дешевых гостиницах. На холодной траве, прикрытой тонкой тканью плаща. Им не было разницы, где. Сколько времени прошло с тех пор, как он просил Гинтоки о том, что ему нужно глубже, сильнее и ещё? Такасуги не знает. Гинтоки смотрит на него взглядом побитой дворняги и держит его крепко, но бережно. Да какого черта, думает Такасуги. Я не собираюсь подыхать прямо сейчас. Гинтоки трется о него сзади, сонно и медленно, и это скорее выводит из себя, чем возбуждает, но член Такасуги и так уже стоит, и он чувствует, как капля смазки начинает стекать по его бедру, как сводит мышцы живота и как сильно хочется свести ноги, чтобы почувствовать хоть какое-то трение. Гинтоки медлит и сипит мятной пастой ему в ухо. – Ночью надо было спать, – шипит Такасуги, ладонью отталкивая от себя его лицо. Он чувствует себя полнейшим идиотом, каждый раз из-за Гинтоки. Гинтоки, Гинтоки, Гинтоки. В последнее время в его жизни слишком много Гинтоки. – Ну Шииинске, – Гинтоки снова тыкается носом ему в шею, его руки медленно шарят по задранной до пояса юкате Такасуги, игнорируя все нужные места, – Ты куда-то торопишься, Шинскеееее? – Это не мне сегодня на работу, тупица, – оголенные части тела начинает заметно холодить, и Такасуги меланхолично бросает взгляд на стакан с водой, за которым он, собственно, и встал в такую рань. – Гинтоки, я уничтожу мир в твой халупе, если ты вернешься домой без якульта. Руки Гинтоки на его талии на миг замирают. – Вам всем от бедного Гин-чана нужны только деньги! – он внезапно толкается внутрь, и Такасуги проезжается локтями по столешнице. Стакан жалобно звенит. – Мудила, – Такасуги прогибается в спине, пытаясь слегка отодвинуться от стола, но Гинтоки удерживает его на месте, и в местах, где его руки касаются кожи Такасуги, она будто горит огнем. И сам он весь будто горит, от того, как правильно ощущается член Гинтоки в нем – его затапливает стыд, – как он просыпается в последнее время, на мокрых простынях, будто ему снова шестнадцать и у него первая течка, как ему нужно заполнить чем-то тянущую пустоту внутри. Глядите-ка, он становится образцовой омегой. Ах, альфа, возьми меня, альфа. Он стонет, когда Гинтоки притягивает его к себе, то ли от изменения угла, то ли от того, что Гинтоки, машинально, пытается пометить его и вгрызается со всей дури в подставленную ладонь, то ли от всего и сразу. – Я тоже тебя люблю, – шепчет Гинтоки куда-то ему в макушку. Терминал не рушится, небо не падает на землю, а гора Фудзи не начинает внезапное извержение. Член Гинтоки все ещё находится в нем, а прокушенная ладонь саднит, и, кажется, Гинтоки вырвал ему пару десятков волос в порыве страсти, потому что глаз начинает нестерпимо щипать. Такасуги смаргивает, проклиная про себя гормональные сбои, и выпрямляется, отстраняясь. За его спиной притихший Гинтоки шуршит салфетками. К тому моменту, как сонная Кагура вваливается на кухню в поисках еды, они уже чинно пьют чай под утренний прогноз погоды. Кецуно Ана обещает дождливую неделю, Гинтоки пялится в телевизор с глупым выражением лица, а Такасуги меланхолично набивает трубку, ощущая, как ткань юкаты липнет к бедрам. – Кстати, – говорит Гинтоки как бы невзначай, дожевывая все, что осталось в рисоварке после Кагуры, – Старуха сегодня на неделю уезжает в горы к своей чокнутой подружке. – И? – Такасуги, на самом деле, прекрасно понимает, к чему тот клонит. Ему внезапно хочется изойтись на говно, но для этого надо, чтобы Гинтоки закончил свою мысль, а у того с этим явные проблемы. – Ну, в общем… – Гинтоки тушуется, переводя взгляд то на пустую рисоварку, то на стакан с чаем, то на пачку клубничного молока в центре стола, – С Мэгс некому сидеть. – Я так сильно похож на няньку? – нарочито спокойно спрашивает Такасуги, делая глубокую затяжку, – Гинтоки, ты перетрахал половину Эдо, не надо говорить мне, что ее не с кем оставить. Тем более, что при виде моего лица у бедняжки начинается истерика. – Именно поэтому! – Гинтоки со звоном опускает стакан на стол. – Она и твоя дочь тоже, если ты ещё не забыл. И что-то я не видел от тебя ни иены за все это время, – он наклоняется, и понижает голос до вкрадчивого шепота. Выглядит глупо. – Знаешь, Кагура и принцесса Сое – давние подружки, и… Эй! Чего ты ржешь? Отсмеявшись, Такасуги смахивает все же выступившие слезы и зеркально повторяет позу Гинтоки, хоть заметно выступающий живот и затрудняет многие движения. – Гинтоки, – так же вкрадчиво начинает он, – Ты серьезно думаешь, что меня пугает перспектива сесть за неуплату алиментов? Он не добавляет, что, скорее всего, Гинтоки все равно спустил бы все деньги на игры и выпивку, но Гинтоки все равно выглядит обиженно и, кажется, уже начинает искать взглядом свою деревяшку. От незапланированной утренней драки их спасает вежливый стук в дверь, и Гинтоки тут же подрывается открывать, оставляя его наедине с грязной посудой. Современные технологии же позволяют сделать аборт, думает Такасуги, глядя, как Гинтоки буквально втаскивает в комнату девочку. – Будь с ней помягче! – кричит он уже откуда-то из коридора. Возможно, он кричит что-то ещё, но счастливый лай Садахару на ультразвуке перекрывает все голоса. Быть помягче? Такасуги окидывает девочку взглядом. Девочка настороженно смотрит на него в ответ. – Я в душ. Натирая себя новенькой розовой мочалкой (уродливая аманто все продолжала осваивать новые хобби) под раскаленными струями воды, он понимает, что испытывает иррациональную злость из-за всей этой ситуации. Спустя ещё час он лежит на диване в приемной и, мучимый выбором, листает каталог доставки эдосского фаст-фуда. Девочка сидит напротив него, усердно пытаясь делать вид, что все в порядке. Временами Такасуги отводит взгляд от рябящих перед глазами разноцветных фотографий карри-кацудонов-данго (ничего из этого не кажется ему съедобным, справедливости ради), и тогда девочка молниеносно чуть ли не утыкается носом в мангу, изображая крайнюю увлеченность сюжетом. В какой-то момент она хмурится, становясь до смешного похожей на озадаченного Гинтоки, и Такасуги не выдерживает. – Эй, – она пугливо поднимает взгляд от Джампа, – Ты читаешь его вверх ногами. – В “Клинке” все равно нет сюжета, – она невозмутимо закатывает глаза, – Так даже интереснее. Такасуги хмыкает. Ну хоть в чем-то они с ней схожи. – Ты будешь что-нибудь? – он кивает на свою макулатуру. – Но у Гин-чана нет денег, – быстро выпаливает она. – У меня есть, – Такасуги пожимает плечами и мысленно делает пометку напротив собачьего корма. – На твоем месте, я бы воспользовался возможностью хотя бы сегодня. – Ну, – Мегуми аккуратно складывает журнал, все ее внимание теперь приковано к Такасуги, – Может, закажем рамен у сестренки Икумацу? – Очень оригинально, – от одной мысли о лапше к горлу подступают тошнотные позывы. С другой стороны, он не знает, тошнит ли его от того, что в последнее время он питается только имбирным чаем, или от всплывающего перед глазами лица Зуры. Видимо, что-то такое отражается на его собственном лице, потому что девочка как-то разом поникает, пряча лицо за разноцветной обложкой, и что-то говорит, но Такасуги, почему-то, не может расслышать. – Не бурчи себе под нос, – он глубоко затягивается, и мир на пару секунд темнеет, а желудок подступает к горлу. Больше десятка лет быть одним из самых опасных людей в Эдо, чтобы в конце концов тебя пугались собственные дети. – Или что, так страшно, что с твоим мнением могут не согласиться? – И ничего мне не страшно! – вскрикивает она, – И я видела, как вы начали плакать, когда на экране появилась Кецуно Ана-сан. Вы не злой. Может, вы просто не любите рамен. Какой позор. Его репутация разрушена. В конце концов, они заказывают рамен. И данго из лавки на углу. И кучу всякой сладкой херни. И два мешка собачьего корма. И Такасуги получает какое-то садистское удовольствие, когда раздвигает седзи и видит за ней взмыленного Хаттори. – Нин-доставка, – пытается отдышаться тот, держась за поясницу, – От магазина – прямо к вашему порогу! – Твой слоган – полное дерьмо, ты об этом знаешь? – Такасуги выпускает ему в лицо облако дыма, мимоходом пробегаясь взглядом по пакетам. – Ну, я хотя бы не беременяшка в безвыходном, – выделяет Хаттори интонацией последнее слово, – положении. Поверить не могу, что ты залетел. Вы, парни, вообще предохраняетесь? – Оставьте заказ у двери. Говоря начистоту, Такасуги никогда в своей жизни не стремился стать счастливой мамочкой трех ангелочков. Когда это случилось в первый раз – ему было все равно. Как будто вся его жизнь замедлилась до одной точки, до переживания одного единственного события, и он тонул в ней, и тонул, и тонул, даже не пытаясь сопротивляться. До всего этого, проезжая мимо затухающих под пятой войны жухлых деревенек, он видел и других омег – с метками и без, смирившихся, распухших от бремени, и его затапливал гнев. Сейчас ему было все равно. Он что-то ел по инерции, блевал дальше, чем видел, и не испытывал ни-че-го. Пустота внутри была столь ощутима, несмотря на то, что в какой-то момент это у него внутри начало ощутимо толкаться, что боль от ран отходила на задний план. Если бы он умер там, в то же самое время дав жизнь чему-то новому, это было бы довольно поэтично. Но… Ему было семнадцать, и рядом не было никого. И, оглядываясь назад, он бы и не принял тогда ничью помощь. Он бы лучше истек кровью и собственным дерьмом на холодных досках какого-то сарая на отшибе Эдо, чем хотя бы сделал вид, что ему не насрать на то, что с ним происходит. На несколько часов агонии, и месяцы, ей предшествующие. На то, что после, посмотрев на это, он ощутил только иррациональное отторжение. Как будто это все это время было паразитом, терзающим его и без того не слишком здоровое тело. Он бы очень хотел, чтобы Шое погладил его по голове и сказал, что все в порядке. – Вы будете есть? – голос девочки вытаскивает его из воспоминаний, и он с некоторым удивлением обнаруживает, что она уже успела перетащить почти все пакеты внутрь. – Бабуля Отосэ говорит, что вам надо больше кушать! Интересно, что ей отвечает на это хостесс-аманто? И почему бабке снизу вообще на него не похер? Такасуги вздыхает. Жить по принципу Сазаэ-сан оказывается очень утомительно. Иногда Уцуро берет его лицом к себе, и это хуже всего. Не потому, что Шинске не хочет видеть это лицо (он никогда не питал иллюзий на его счет), и не потому, что он причиняет боль (физическая боль никогда не имела большого значения). У Уцуро на лице – бескрайнее спокойствие, и Шинске каждый раз думает о том, что он похож на каменную статую. Шинске чувствует себя беспомощно – Уцуро неотвратим и безмолвен (до поры), он искусывает ему плечи в кровь, не останавливаясь ни на мгновение, и, кажется, ему совершенно все равно, получает ли Шинске хоть малейшее удовольствие. Но он получает. Стыд и похоть затапливают его с головой, и его бедра дрожат, пытаясь сомкнуться, а по спине каплями катится пот, и член Уцуро – слишком большой, он причиняет боль до того, что внутри все горит, а удовольствие приходит рваными вспышками, и он все никак не может до него дотянуться, как бы ни пытался. Уцуро больше не держит его за руки, теперь он сам хватается за него, стараясь удержать равновесие, впивается ногтями в спину, тянет за волосы – на лице Уцуро все та же маска Будды, он подхватывает Шинске под поясницу, вжимает в себя, будто хочет поглотить без остатка, целует, крепко и глубоко вылизывая рот, выпивает дыхание. Иногда, после этого, Шинске чувствует ещё одну пару рук у себя на боках. Шое обнимает со спины, мягко касается губами развороченных плеч, трогает языком голое мясо, и это больно. Боль идет изнутри, прячась где-то под ребрами, сжимает и скручивает, будто Шое не гладит его по голове, а сжимает сердце в ладони. Уцуро продолжает двигаться, и на каждом его толчке Шинске ощущает копчиком скозь ткань чужой одежды, что член у Шое такой же большой. Иногда Шое не появляется (и Шинске честно благодарен за это), и тогда Уцуро отмирает, кладет руку ему на горло, поначалу ласково, обводит пальцами места укусов, гладит за ухом, постепенно сжимая хватку. Говорит, не меняясь в лице: “Мы всегда будем вместе”. В тебе навсегда останется частичка меня. Шинске слышит звук, с которым ломается его шея, и открывает глаза на мокрых простынях. За окном едва светает, а в комнате невыносимо душно, настолько, что он сам задыхается от своего же запаха. Гинтоки следит за ним с соседнего футона, не отрывая глаз, его ноздри раздуваются в такт дыханию, а по шее бежит капля пота. Такасуги на секунду залипает. – Что тебе, блять, такое снится каждый раз? – Явно не ты, – разочарованно выдыхает Такасуги, аккуратно переворачиваясь на спину. Гинтоки со стоном плюхается обратно на футон. Запах Такасуги, минуя мозг, бьет его прямо в член. Каждый ебаный день. Они, кажется, сделали это уже на всех поверхностях в Ерозуе, и они бы сделали это на всех поверхностях в квартале Кабуки, если бы Такасуги можно было выходить из дома, и не то, чтобы Гинтоки был против, но… Он очень устал. Гин-чан младший, кажется, уже стерся почти до основания, а этому ублюдку все было мало. – Такое иногда бывает на втором триместре, – как-то сказала ему старуха, подливая ещё сякэ, после того, как выслушала его и так уже пьяное вечернее нытье. – Не понимаю, чего ты жалуешься, любой был бы рад, будь он на твоём месте. – Молчала бы, – меланхолично крутя чашку в руках, отозвался Гинтоки, – Не вижу рядом с тобой ни одного карапуза. Она была права, конечно. И он был рад, но. Честно, он думал, что они с Такасуги переубивают друг друга к чертовой бабушке через пару недель совместного проживания. Что они разругаются в мясо, Такасуги уйдет, и через пару месяцев он получит очередную корзинку под дверь. Но Такасуги вел себя как паинька. Курил в окошко, иногда меланхолично бренчал на своем сямисэне, ел, как птичка, и блевал только в сортир. И, в последнее время, находился в состоянии какой-то непрерывной ебаной течки. Гинтоки волновался. – Тебе что, нужно особое приглашение? – Прерывает Такасуги его поток сознания. Его юката снова неприлично задралась и сбилась куда-то на бок, обнажая белые ноги и кусочек плеча, и это сексуально, это всегда было сексуальным, даже тогда, когда они с Такасуги пытались убить друг друга. Гинтоки вдруг снова ощущает его запах в полной мере, терпкий, как травяной сок, горько-сладкий, и рот непроизвольно наполняется слюной. Мысль о том, что Такасуги просит трахнуть его, кажется невероятно привлекательной, но Такасуги никогда ничего не попросит, даже будь он на последнем издыхании. Было бы намного проще, думает Гинтоки, если бы они хотя бы один раз смогли поговорить словами через рот. Он перекатывается на чужой футон, отбрасывая одеяло в сторону, и кладет руки на горячие колени. Такасуги выжидающе смотрит на него, будто пытаясь загипнотизировать взглядом, его грудь тяжело вздымается в такт дыханию. – Похоже, кому-то нужна помощь? – взгляд Такасуги, кажется, сейчас прожжет в нем дыру, – Давай же, Шинске-кун, поделись своими переживаниями. Такасуги шипит на него злобной змеей. – Единственным, у кого сейчас начнутся проблемы, будешь ты, – он приподнимается на локтях, и все его тело напрягается для рывка, но Гинтоки действует на опережение. Он целует выступающий живот – Такасуги коротко вздрагивает от неожиданности, – горячо выдыхает на головку и лижет сразу широко, чувствуя, как напрягаются чужие бедра под ладонями. Лижет ещё раз, полностью забирая в рот, собирая смазку языком. Внизу Такасуги уже весь мокрый. Гинтоки не видно его лица, но он слышит его тяжелое дыхание и тихие вздохи, и он всегда пытается сдерживаться до последнего, непонятно для кого, срываясь на стоны только под самый конец, когда терпеть уже становится невозможно, так, будто это все для него – пытка, и он не получает удовольствия, и вообще не находится здесь, вместе с ним. Гинтоки гладит его по бедру в каком-то успокаивающем жесте. Внутри Такасуги тоже горячо и восхитительно тесно, и он сжимает его пальцы так, будто всерьез намерен их сломать, и несдержанно подается вперед, пытаясь продлить ощущения, от чего у Гинтоки внутри все сладко поджимается. Он спускается ниже, аккуратно проталкивает язык рядом с пальцами, второй рукой не давая Такасуги отстраниться, зажаться ещё больше, оглаживает чувствительные места. Хочется довести его до криков, до надрывного скулежа, вгрызться, оставить свой след… – Гинтоки… – полузадушенно стонет Такасуги, до боли вцепляясь в его волосы, пытаясь то ли оттолкнуть, то ли прижать его голову сильнее. Его бедра дрожат и дергаются, конвульсивно, и на миг Гинтоки думает, что будет не против, если в какой-то момент Такасуги его случайно придушит. Его имя из уст Такасуги звучит как грех. – Стой… Смазка наполняет его рот, перемешиваясь со слюной, а член неприятно трется о шов пижамных штанов. – Да стой же ты! – Такасуги изворачивается и со всей дури все-таки бьет его коленом. Потирая ушибленное плечо – дури в нем не мало, – Гинтоки, наконец, поднимает голову. Взгляд у Такасуги слишком ясный для того, кто ещё пару минут назад пытался сдерживать стоны. Гинтоки медленно вытирает лицо первой попавшейся тряпкой. – Что случилось? – Осторожно спрашивает он. Последние три года, кажется, сделали его параноиком. Такасуги так же медленно приподнимается на локтях и нерешительно кладет руку на живот. С минуту они сидят в полной тишине, взмочаленные и возбужденные, а потом, когда терпение Гинтоки уже подходит к своему концу, Такасуги, не поднимая взгляд, задумчиво говорит: – Оно шевелится.