It’s affection, always
24 августа 2025 г., 11:11
Sometimes we talk all night long, we don't shut up
And when it's late we'll say we're still wide awake so...
We love to talk about how you'll come up to visit me
And we'll rent a car and we'll drive upstate
Cigarettes after sex
Громкая музыка била в уши, а ритмичные вспышки света резали глаза. Рики закинул голову и смеялся, поднимая бокал с кем-то из одногруппников в ответ на очередной тост. Его смех был громким и искренним — по крайней мере так выглядело со стороны. — Эй, смотри не опозорь нас на завтрашнем семинаре! — хлопнул его друг по плечу. — Да ни за что — он ухмыльнулся, делая глоток газированного напитка. Его окружали люди. Десятки лиц, знакомых и не очень. Нишимура шутил, поддерживал беседы, был центром притяжения. Идеальная картина. Идеальная маска. Но под этим слоем бесконечного шума и света, в самом центре его существа, царила абсолютная, оглушительная тишина. Тишина, которую когда-то заполнял один-единственный голос. Он ловил себя на том, что его взгляд автоматически ищет в толпе кого-то, кого априори не должно быть. Его рука сама тянулась к телефону, чтобы отправить очередную глупую фотографию о происходящем. И каждый раз он сжимал аппарат в кармане так, что кости пальцев белели от напряжения. Кто-то тронул его за локоть, что-то спросил с оживленным лицом. Парень автоматически улыбнулся и выдал остроумный ответ. Видимо он проделал хорошую работу над собой, ведь никто не видел его «трещин»? Он отошел к стене, сделав вид, что отвечает на сообщение. Экран телефона был чист. Никаких уведомлений от того, кто был важен. Только чаты с теми, кому он был безразличен, и кто был безразличен ему самому. «И пусть даже физически ты остаешься в этом мире, мне всегда будет казаться, что тебя нет и не было никогда, но воспоминания о тебе такие теплые и приятные, что я не хочу забывать ничего, что связано с тобой, хотя уже все утеряно…» Настоящий он, тот, что мог быть уязвимым, смешным, грустным, настоящим — остался там, в прошлом, запертый в диалогах, которые больше не откроются. А здесь на вечеринке был только его маникен. Юноша глубоко вздыхает, заставляя себя вернуться в круг друзей. Еще час. Можно продержаться еще часок, а потом он пойдет домой, к своему дневнику, нервно исписывая каждую страницу, а еще к тишине, которая была единственным, что осталась от того, что у него было.***
Бумага под кончиком ручки была шершавой и холодной, совсем не такой, как экран смартфона, в который он когда-то часами вбивал эти самые слова. Но теперь только так. Ручка царапала поверхность, оставляя замысловатые черные петли, похожие на следы от оков. Каждая буква — это усилие, каждый абзац — попытка выскрести боль изнутри и перенести ее вовне, на страницу. Комната была погружена в тишину, нарушаемую лишь скрипом стерженя и навязчивым тиканьем часов на стене. Они отсчитывали время, которое больше не имело значения. Время «до» и время «после». Сейчас было вечное «после». Он перечитал последнюю фразу: «Я скучаю.» Фраза, написанная от руки, казалось, обжигала пальцы. Он откинулся на спинку стула, закрыв глаза. За веками тут же вспыхнули образы. Смех, раздававшийся ранним утром в наушниках. Глупые шутки про кофе и невыспавшихся преподавателей. Тихие, почти интимные признания в чем-то самом сокровенном в два часа ночи. Нишимура ни разу не осмелился написать на бумаге его имя или как-то произносить его вслух. Оно крутилось в голове беспрерывно, но говорить про него вслух, даже самому себе, было чем-то унизительным и непостижимым. На столе, рядом с дневником, лежал телефон. Пальцы сами потянулись к нему, привычным движением нашли приложение мессенджера. Чаты листались быстро, мимо всплывали имена «друзей»: приглашения на вечеринки, вопросы о проектах, мемы. Он был душой компании, тем парнем, с которым все хотели быть рядом. Они ничего не знали. Они видели только скорлупу. А потом его палец замер на одном имени. Вернее, на его отсутствии. Диалог был удален. Остался только номер телефона, который он знал наизусть, но никогда бы уже не набрал. «Для тебя я окажусь всего лишь незнакомцем или может для тебя я вовсе мертв?» Он судорожно глотнул воздух, отшвырнул телефон прочь. Нишимура устал. Устал от этой пытки воспоминаниями, от этого чувства, будто самая важная часть его самого ампутирована, а все вокруг делают вид, что он по-прежнему цел. За окном начинался рассвет. Еще один день, который придется прожить. Он снова потянулся к своим записям. Рики не знал, писать ли ему продолжение или сжечь уже написанное. Но он знал одно — молчать было больше невыносимо. Даже если его словам суждено было остаться лишь чернильными кляксами на бумаге, в тишине его одинокой комнаты. «Знаешь, я никогда не думал о тебе плохо. Ты был для меня всем. А я для тебя? Мне бы хотелось услышать твою версию. Возможно, моментами я был с тобой очень груб, из-за чего мог подпортить настроение, ты не показывал этого, но я это замечал. Честно, я очень устал. Безумно. Я устал думать о тебе, устал от того, что каждая страница, исписанная в этом дневнике, посвящена тебе. Устал, что даже среди самой шумной и веселой компании я вспоминаю тебя. Устал от того, что не могу без воспоминаний о тебе слушать музыку, которую мы когда-то подпевали вместе. Я правда очень устал, что в каждом человеке, в каждом общении и дружбе с кем-либо я пытаюсь найти тебя. Я безумно устал от мыслей о тебе. И пусть даже физически ты остаешься в этом мире, мне всегда будет казаться, что тебя нет и не было никогда, но воспоминания о тебе такие теплые и приятные, что я не хочу забывать ничего, что связано с тобой, хотя уже все утеряно. Для тебя я окажусь всего лишь незнакомцем или может для тебя я вовсе мертв? Совсем недавно я понял, что не хочу вновь начинать общение с тобой, ведь оно будет совершенно не таким, каким было раньше. Но мне так хотелось бы, чтобы все сохранялось так, как было раньше. Может сейчас услышав эту фразу от меня ты бы назвал меня инфантильным придурком или что-то в этом вроде, но только тут я могу быть настоящим. На этой бумаге. Таков я.» Отодвигая дневник в сторону, Рики нервно потирает виски. Бумага, на которой он высказывался каждую ночь бросалась ему в глаза. На часах час ночи. Глаза слипаются, а спать не хочется. Мозг заполнен хламом. Бесполезными и ненужными мыслями, которые терзали его каждую ночь, не давая заснуть. Но все же, спустя время, как бы тяжело ему не было, японец засыпает.***
Рики стоял посреди бескрайнего поля под пепельным, безжизненным небом. Ветер выл протяжно и одиноко, но не колыхала ни одна травинка. В метре от него стоял Сону. Он был виден так четко, будто его подсвечивали лучом прожектора — каждый мускул на его лице, напряженный от страдания, блеск невысохших слез на щеках. — Я хочу умереть. Хочу исчезнуть из этого мира, чтобы не мучаться от боли — голос Сону был неестественно громким. Будто он звучал не из его губ, а отовсюду сразу. Или же все так и было? Юноша бросился к нему, но ноги будто увязали в густой, черной смоле. Каждый шаг давался с невероятным усилием. Инстинктивно, парень потянулся к нему. Его пальцы наткнулись на холодную, влажную от слез кожу. Он пытался сделать все как тогда: похлопал по скованному плечу, пытался поймать его взгляд в кромешной тьме своего же сна. — Посмотри на меня, Сону — его собственный голос пропал, став беззвучным шепотом. Нишимура хотел крикнуть самому себе: «Обними его! Скажи что-нибудь, но не это! Не делай так!» Но не мог издать ни звука. Его действия были пусты. Он чувствовал, как под его ладонью плечо Сону не просто дрожит — оно рассыпается, тает, как лед. Он пытался заглянуть ему в глаза и видел лишь две бездны, в которых не отражалось ничего, кроме его собственной паники. Его поддержка была не просто бесполезной; она была абсурдной. Словно предлагать стакан воды тонущему в открытом океане. — Порой мне кажется, что ты и есть та самая проблема, от которой я не могу избавиться — Ким беспощадно держал зрительный контакт с ним, а в глазах читался лишь холод и пустота. — Сону… — хватая старшего за руку, он ощущал невыносимый ком в горле. Слезы вырывались наружу, дыхание сбилось, а дышать становилось все труднее и труднее. — Давай покончим с этим — слова вырвались из его уст. Он продолжал смотреть на него с холодом. Взгляд опустел, а дрожащие ладони японца отстранились. И Нишимура отпустил его. Не потому, что перестал чувствовать боль, а потому, что этого хотел Сону. Он наконец признал: то, что между ними было, растаяло без следа, оставив после себя лишь холодную и скользкую глыбу невысказанного — как неуместный, нерастаявший лёд на весенней дороге. И любая попытка воскресить умершее стала бы не надеждой, а лишь тщетным самообманом. Даже если отношения они восстановят, как прежде уже никогда не будет. И это давило на него больше всего. Именно из-за этого с каждым днем становилось все хуже и хуже, а отпустить воспоминания и проведенные моменты с ним стало чем-то невозможным, потому что Рики был чертовки привязан. Ощущение абсолютной тщетности сдавило на горло. Парень не мог помочь, ни себе, ни ему. Как и всегда. И он проснулся. Тело подрагивало от непонятного внутреннего напряжения, а голова раскалывалась на части. По лбу прошелся холодный пот, а губы содрогались от холода квартире. Ему казалось, что теперь он сможет забыть его, ведь все позади. Стоит лишь смириться с тем, что прежним отношениям не бывать, и это у него получалось. Наверное? Но все пошло под откос, когда ему начал сниться Сону. Причём все эти сны были разными, но каждый выжигал на его душе новое клеймо тоски. В одних он безуспешно пытался достучаться до старшего, его голос тонул в вакууме, а руки были не в силах удержать, помочь, спасти. В других они оказывались в квартире Кима, сплетённые воедино. Рики снова чувствовал, как в его легкие врывается тот самый, ни на что не похожий запах — сладковатый аромат шампуня Сону с горьковатой ноткой свежего кофе на его коже. Он погружался в него, как в наркотический дурман, запоминая каждую молекулу. Их пальцы переплетались, а прикосновения прожигали кожу воспоминанием о былой близости, оставляя на ней невидимые ожоги. А перед сном приходили те самые поцелуи — неторопливые, сонные, больше похожие на беззвучное признание, на вкус которого он подсел, как на самый сильный в мире наркотик. Все эти бесконечные мысли об одном и том же человеке смешались между собой, а Рики начинало казаться, что он сходит с ума, раз ему сниться такое, ведь с этим человеком он больше не имеет ничего общего. Они с Сону знали друг друга еще с детства. Одна школа, одинаковые увлечения и хобби, еще и кружок, куда они любили ходить вместе, играя на пианино, до посинения пальцев. И наконец универ. Эти двое начали встречаться со старшей школы, за неделю до выпуска. И это было безумием для них обоих. Но они были одержимы друг другом. Для Нишимуры Сону был тем самым домом, в стены которого вложена вся теплота мира. Единственным местом, куда хотелось бежать, спасаясь от чужих взглядов и бесконечной внешней суеты. А для Сону Рики был… А кем он был для него? Он все еще не знает ответ на этот вопрос. И может быть это к лучшему. Все начало рушиться еще в университете. Но сейчас, оглядываясь назад, он понимал — крах наступил не внезапно. Нет, он подкрадывался медленно и незаметно, день за днем. Они отдалялись друг от друга неторопливо, будто никто не решался сделать первый шаг к разрыву, предпочитая тихое, постепенное угасание. Нишимура был переполнен воспоминаниями о Ким Сону. Он все также лежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку, которая уже давно не пахла ничем, кроме пыли. Сонными движениями рука сама потянулась к тумбочке, к старой коробке, где хранилось «прошлое». Не глядя, он вытащил первую попавшуюся бумажку. Это была записка, наспех сорванная с блокнота. Почерк Сону был неровным, торопливым, будто он писал это, куда-то спеша, но не мог не сказать. «Рики, только не смейся. Я просто хочу сказать, пока не забыл и пока ты спишь (да, я знаю, что ты вздремнул всего на 10 минут, и я должен тебя разбудить, но ты так мирно спишь). Я сегодня смотрел на тебя, пока ты объяснял мне эту дурацкую тему, и поймал себя на мысли: «Боже, я так безумно люблю этого человека». Это не то чтобы новость… Но иногда это накатывает, как девятый вал. Просто благодарность вселенной за каждую твою черточку, каждую гримасу, каждую глупую шутку. Я люблю наш общий язык, который никто не понимает. Люблю, как ты меняешься в лице, когда сосредоточен. Люблю твое упрямство и твою нежность, которую ты так старательно прячешь ото всех, кроме меня. Ты — мой дом, мое всё. Не забывай об этом, ладно? Твой Сону.» Рики сжал бумажку в кулаке. Эти слова, пропитанные тогдашней безграничной любовью, теперь жгли ладонь. «Ты — мой дом». А теперь кто-то другой станет его новым домом. Он медленно, очень медленно поднес скомканный листок к губам, задержал дыхание, а затем убрал его обратно в коробку.***
Университетский коридор встретил его ярким светом, который резал глаза после бессонной ночи. Рики улыбнулся знакомым лицам, влился в шумную толпу «друзей». Его смех был громким, шутки — уместными, а кивок — своевременным. Он оттачивал это искусство быть своим среди чужих до автоматизма. И тогда сквозь общий гул пробился тот самый вопрос, неосторожный и бестактный: — Кстати, твой друг Сону… Мир на секунду замер. Внутри всё сжалось в один тугой, ледяной комок. Где-то глубоко в груди кольнуло так знакомо и привычно, что это уже почти не было больно. Просто еще одна капля, переполнившая чашу его ежедневной тоски. Кажется он перестал слышать всех вокруг. Он слышал только свой разум. —..слышал он встречается с Хаён из параллели. — Правда? Я не знал — он сделал глоток воздуха и выдавил улыбку, которой не было в глазах. — Вы же вроде дружите. Ты даже говорил, что были не разлей вода еще с начальной школы. Как ты мог не знать? Вопрос повис в воздухе, неуклюжий и ранящий. Рики почувствовал, как по спине пробежал холодок. Еще один день, и снова всё крутится вокруг него. Мысли, которые он тщетно пытался отогнать, снова накрыли с головой. Действительно, как он мог не знать? — Мы просто стали редко видеться и общаться. Он мне ничего про это не рассказывал — голос прозвучал чужим и дрожащим одновременно. Он ничего не рассказывал. Потому что они не видятся и не общаются, даже сквозь бездушный экран телефона. Приятели, удовлетворив свое любопытство, уже переключились на обсуждение новой пары, их голоса слились в единый отдаленный гул. Но для Рики мир не обрел прежних очертаний. Он продолжал стоять там же, застывший, пока внутри него разворачивалась настоящая буря. Известие ударило под дых, неожиданно и точно, вышибая остатки воздуха из легких. Встречается. Хаён из параллели. Казалось бы, что в этом такого? Они давно не вместе. Чужие люди, так ведь?Но эта новость стала для него чем-то последним в его разуме и мыслях о Сону. Перед глазами поплыли знакомые образы: Сону смотрит на кого-то тем же взглядом, что когда-то хранился только для него; он говорит кому-то те самые утренние шутки; его губы касаются чьих-то губ, а не его виска перед сном. Он не узнал об этом, потому что их миры больше не пересекались. Они стали параллельными прямыми, бегущими рядом, но обреченными никогда больше не встретиться. Рики глубоко вдохнул, выдохнул и заставил себя сделать шаг. Потом еще один. Он пошел прочь от смеха и разговоров, в сторону аудитории. Парень закрыл глаза, пытаясь прогнать прочь навязчивые вопросы. Но вместо тишины его настигло воспоминание. Яркое, как вспышка, и от этого еще более болезненное. Он снова там. Их комната в общежитии. За окном ночь, а в комнате тепло и тихо, освещена только торшером. Сону лежит, положив голову ему на грудь, и его пальцы медленно, почти лениво, водят по его руке. «— Знаешь, как я это определяю? Мне не нужны громкие слова. Мне нужно вот это. Тишина, которая не бывает неловкой. Твое сердцебиение здесь, под щекой. Я доверяю ему больше, чем любым клятвам. И этот твой запах... он для меня пахнет не парфюмом. Он пахнет спокойствием. Как будто где-то в мире есть одно-единственное место, созданное специально для меня, и это место — вот здесь.» Воспоминание таяло, оставляя после себя ледяную пустоту. Рики открыл глаза. Давят стены университетского коридора. Было тихо. Больше не было ни его сердцебиения под чьей-то щекой, ни доверия, ни запаха спокойствия. Остался только метроном, отсчитывающий секунды в гордом одиночестве. И он понял. Понял, что не ждет чуда. Не ждет, что Сону вернется. Не ждет, что боль когда-нибудь уйдет полностью. Она стала его частью. Фоновым шумом души, тихим и постоянным, как собственное сердцебиение. Он не отпустил прошлое. Он просто перестал пытаться его удержать. Он смирился. Смирился с тем, что некоторые люди остаются в жизни вечной ноющей болью, и это не делает твою жизнь хуже — она просто делает ее твоей. Он продолжил идти, неся эту боль в себе не как открытую рану, а как заживший шрам — напоминание о том, что когда-то что-то было настоящим, и этого уже достаточно.***
«Привет, Сону. Да, возможно ты никогда не прочтешь это, ведь я слишком труслив для такого поступка. Но я устал, правда. Я очень вымотался. Вымотался от бесконечного потока мыслей о тебе. В последнее время это стало чем-то невыносимым для меня. Я стараюсь держать свои эмоции при себе, но ты ведь однажды сказал, что с тобой я могу быть настоящим? Именно сейчас я сижу на своем рабочем столе и пишу эти строки, которые переполнены тобой. Я настолько выжат, что не хочу уже ни в чем разбираться. Не хочу знать, что именно послужило разрыву наших отношений, хотя казалось, что нам ничего не помешает. Ведь в этом нет никакого смысла. Все в прошлом, но я скучаю по тебе, как звезды скучают по солнцу в утреннем небе. Мы продолжаем жить свою жизнь. Любим, ценим, огорчаемся, учимся, достигаем целей и стараемся не отчаиваться. Но теперь все это мы делаем
