Между властью и телом

Маркус понял: Элай ушёл. Сбежал от него. На следующий день он направился к отцу. Снаружи он был спокоен — идеально спокоен. Внутри — ураган, буря, которая раздирала его изнутри. Костюм сидел на нём дерзко, сексуально, элегантно; длинный плащ скользил за спиной, а нож, как всегда, был его игрушкой, почти интимной. Он шёл быстрым шагом, спина прямая, плечи напряжены. Взгляд спокойный, но глаза — ярко-синие, почти светящиеся от злости, от нетерпения. Охрана, привычная к его ауре власти, впустила его без слов. Маркус стоял перед дверью кабинета отца, его дыхание ровное, плечи прямые, взгляд холоден и пронзителен. Но внутри буря, ураган, который он держал зажатым, словно животное на поводке. Ни стука, ни приветствия. Он просто вошёл и опустился в кресло напротив, закинув ногу на ногу. Скрестил руки, холодно уставился на отца. Молчание было тяжелее крика. Отец сидел за массивным столом, погружённый в бумаги. Лёгкий шум пера, скрип бумаги, запах дорогого дерева. Отец медленно поднял взгляд от бумаг, и на его губах появилась ядовитая усмешка: — Узнаю этот взгляд. Что тебе нужно, мерзавец? Маркус цокнул языком и сказал тихо, но так, что звенело в воздухе: — Где он? — Кто? — глаза отца сузились. Маркус чуть наклонил голову, улыбка скользнула по лицу. — Если я встану, все в этом доме сдохнут. Я считаю до трёх. Один. Два— Отец резко вскакивает, злой взгляд сквозь зубы: — Он сказал, что уходит навсегда. Неужели ты не знал? Тебе лучше уйти, пока я спокоен. Синие глаза Маркуса вспыхнули ярче. — Когда? И куда? — На родину, — сдавленно, но твёрдо ответил отец. Маркус медленно встал, обводя взглядом комнату. Кнопка под столом уже нажата, охрана влетела с пистолетами, направляя их прямо на него. Он закатил глаза, глубоко вдохнул и тихо произнёс: — Значит, он ушёл. И никто мне не сказал. — Он сделал паузу, а затем хищно прищурился. — Я правильно понимаю, ты хочешь сдохнуть прямо сейчас? Или хочешь ещё что-то сказать напоследок? — Пошёл вон! — рявкнул отец так, что охранники вздрогнули. — Как ты смеешь со мной так разговаривать, щенок? Он сам пришёл, сказал, что уходит, попросил деньги. Я сделал всё, как он хотел. Тишина. Маркус закурил. И на его лице появилась та самая улыбка, от которой у любого стыла кровь в жилах. Синие глаза сверкнули безумием. В них читалось: «я убью тебя». Но он сдержался. Ему плевать. Этот старик всё равно сдохнет скоро. Он встал. Плащ хищно взмахнул, сигарета в зубах, взгляд — зверь, готовый к прыжку. — Закрой рот и слушай. Сейчас же твои люди начинают его искать. У тебя есть два дня. Моё терпение на пределе. Отец заскрежетал зубами: — Это выходит за все границы. — Два дня, — спокойно, но с убийственной угрозой повторил Маркус, и ушёл, оставляя охрану в оцепенении. Маркус вышел, не сбавляя шага. У ворот его машина блеснула в солнечном свете. Он подошёл, сжал кулак и с размаху разбил лобовое стекло. По пальцам потекла кровь. Но он лишь затянулся сигаретой и усмехнулся. Маркус опустился в кожаное кресло машины, Особняк остался позади, величественный и чужой, как и все эти правила, навязанные отцом. Он сжал кулак, дыхание ровное, взгляд ледяной. «Мне нужно мясо… — пробормотал он сквозь зубы. — Прямо сейчас». Его кулак продолжал кровоточить, но он будто не замечал этого — кровь на коже только подчеркивала его животную ярость. Сигарета горела в пальцах, дым резал нос, но это было пустяком — мысли всё равно вертелись вокруг одного человека. Он остановил машину у знакомого фасада — любимого клуба, где свет и тень сливались в причудливый танец. Охранники у входа замерли, едва дыша, головы склонив низко. Их жест был одновременно данью уважения и признанием страха. Маркус прошёл внутрь, словно клуб был его личной территорией, каждое движение выверено, каждое дыхание — подчинено его присутствию. Толпа расступалась сама собой, а он, не замечая посторонних, направился прямо к VIP-комнате. В баре знакомые лица шептались: — Блять, что у него с рукой?— один шепнул, подзывая официанта. — Для него это царапина. Психован, но в своём стиле, — усмехнулся другой, наблюдая, как Маркус движется сквозь пространство, словно хищник. В VIP-комнате Маркус тяжело опустился на кожаный диван. Снял пальто, медленно развязал галстук и встряхнул волосы. Взгляд упал на руку — по коже тянулась тонкая, упрямая струйка крови. — Блять… как же бесит, — пробормотал он себе под нос. На осторожный стук дверь приоткрылась. Вошёл человек, присланный персоналом. Он действовал быстро и бесшумно: обработал рану, туго наложил бинт. Маркус смотрел, ощущая прикосновения, но не испытывал ни боли, ни благодарности. Всё казалось пустым. Через миг в комнату влетели три знакомые девушки. Они знали правила игры и знали, зачем здесь. Их присутствие было как густой аромат — навязчивый, обволакивающий. — Ох, Маркус! Что с рукой, мой зверь? — дерзко усмехнулась первая. — Ты сегодня такой шикарный… можно я оближу твою кровь? — мурлыкнула вторая, прижимаясь ближе. Третья молчала, лишь скользнула грудью по его щеке и мягко сжала плечи. Маркус втянул их запахи — сладкие, тяжёлые, удушающие. Лёгкий стон сорвался с его губ, но внутри всё оставалось холодным. Он сидел на диване, окружённый телами, вниманием, дыханием. Девушки тянулись к нему, стремясь раствориться в его силе. Он пытался поддаться этой атмосфере, смаковать кожу и ласки, но разум снова и снова возвращал его к Элаю. — Чёрт… что со мной? — мелькнуло в голове. Каждое прикосновение казалось предсказуемым, дешёвым. Когда одна из девушек мягко, но настойчиво оседлала его, он почувствовал жар её тела, ощутил, как тело реагирует — но разум оставался холодным. — Расслабься, — приказал он себе, стискивая зубы. — Ах… глубже… — простонала девушка, обхватив его талию. Но этот стон не задел его. Внутри отозвалось только эхо чужого голоса. Дыхание сбилось, по коже струился пот, алкоголь смешивался с запахом духов, девушки усиливали хватку: губы на шее, пальцы в волосах, дыхание у виска. Он ощущал всё, но чем сильнее тело отзывалось, тем сильнее разум глухо ныл. Ночь тянулась, вязкая и липкая. Вдруг Маркус резко сжал талию одной из девушек и глубоко вошёл, жёстко, властно… но почти сразу остановился, тяжело выдыхая. Это не то. Вместо разрядки пришла ярость. В груди жгло, будто там открылась пустая рана. — Да что не так, блять? — рыкнул он про себя. Музыка за дверью стихла, девушки застыли, почувствовав его холод. Их ласки больше не имели власти. Маркус откинулся на диван, дыхание рваное, руки дрожали. Он закурил — затянулся резко, дым обжёг лёгкие, но успокаивал. — Что ты сделал со мной?.. Все мои мысли только о тебе. — прошептал он в пустоту. К утру девушки, смущённые и уставшие, разбрелись. Маркус остался один, в тишине и запахе табака. Он сел в машину, затягиваясь сигаретой до фильтра. Тело дрожало, но в голове царила пугающая ясность: ни одна женщина больше не сможет пробудить в нём того, что оставил Элай. Маркус вернулся домой. Машина ещё дрожала от его резких поворотов, словно в ней всё ещё витала ярость, не успевшая угаснуть. Он открыл дверь пентхауса, и тишина встретила его холодной волной, обрушившейся прямо в лицо. Скинув плащ, он направился в душ, пытаясь смыть с себя остатки ночи. Вода стекала по коже, но не приносила облегчения. На кухне он прошёлся мимо холодильника, даже не думая о еде. В этом доме не было ни запахов, ни звуков — только пустота. И вдруг взгляд зацепился за стул в дальнем углу. Тот самый, куда Элай всегда небрежно бросал свой пиджак. — Это… его? — выдохнул Маркус про себя. Щелчок внутри. Сердце сжалось. Взгляд застыл с удивлением, будто он увидел нечто нереальное. Он двинулся к стулу медленно, но в каждом шаге сквозила звериная точность — словно охота. Его пальцы дрожали, когда он коснулся ткани, но не от страха — от ярости, вспыхнувшей неожиданно и обжигающе. Мгновение тишины. Он не двинулся. Потом поднял пиджак и медленно прижал к лицу, вдыхая. Ток пронзил всё тело. — Чёрт… он, — хрипло сказал Маркус себе под нос. Запах Элая. Пот, чистота, лёгкая горечь после тренировки, и ещё что-то такое, что невозможно было объяснить. Сильнее любого алкоголя. Сильнее любой женщины. Тело откликнулось мгновенно: эрекция, дрожь по позвоночнику, огонь в каждом нервном окончании. Маркус усмехнулся сквозь оскал: — И как это понимать, блядь?.. Он рухнул на кровать, сжимая пиджак в руках. Ткань казалась тёплой, словно в ней жила форма тела Элая. Воспоминания хлынули: сильные руки на груди, дыхание у шеи, низкий стон, вкус кожи, железо крови, вкус его языка — всё это врезалось в память так, что казалось вечным. Дрожь не отпускала. Маркус тяжело дышал, прикусывая губы, глаза закрыты. Каждый вдох был ударом тока. — Мне… нравится, — прорычал он сквозь зубы. Злость клокотала. Непонимание. Как? Почему? Он не мог объяснить. Он резко бросил пиджак на кровать, подошёл к окну. Сигарета загорелась в пальцах, дым смешивался с воспоминаниями. Хотелось выпить, забыться, убежать от запаха, от желания, но это было невозможно. Он схватил бутылку виски — и с силой разбил о пол. Стекло брызнуло во все стороны. Острая боль, кровь на ладони, металл смешался с запахом виски… и всё это странно перекликалось с запахом Элая. Мысли били в виски, жестокие, честные, голые: «Это же мужик. Жёсткий, сдержанный, опасный. Не мягкая женская кожа, а грубая сила. Но я хочу. Хочу его дыхания рядом. Хочу видеть, как он стонет передо мной…» Маркус опустился в кресло. Сигарета почти догорела, дыхание сбивалось. Кулаки сжимались до боли. Злость. Бессилие. Непонимание. Всё слилось в одну точку. Теперь было ясно: мир разделился на «до Элая» и «после Элая». Он вспомнил, как тот тихо стонал, как дрожал под его руками, как отвечал на поцелуи, раскрываясь навстречу, как его глаза, полные напряжения и доверия, пронзали насквозь. Каждое воспоминание било током, обнуляя всё, что было с другими. Женщины — фарс, пустая игра. — Я найду его, — прошептал Маркус, глядя в темноту за окном. — И он ответит за то, что сбежал. Он выдохнул дым, будто вместе с ним выбрасывал наружу свою ярость, и, не докурив, раздавил сигарету в пепельнице. Возвращаясь в спальню, взгляд Маркуса упал на кровать — там, словно ждавший его, лежал пиджак. «Пора спать… но что мне с этим делать?» — пронеслось в голове. Он резко сорвал с себя остатки одежды, рухнул на матрас и посмотрел на вещь, которая притягивала сильнее любого человека. Пальцы вцепились в ткань, будто в живое тело. Он прижал её к груди, потом к лицу, вдохнул запах до головокружения. Глаза сами закрылись, дыхание стало тяжелым, но ровным. Внутри всё ещё бушевало, но этот запах гасил бурю — как яд, обернувшийся лекарством. «Что со мной не так?..» — проскрежетало внутри. Он заснул, сжимая пиджак, будто в руках был не кусок ткани, а сам Элай. В этой холодной пустоте это оставалось единственным тёплым следом.