Когда ты рядом между строк

Сколько себя помнил, Тэхён всегда неизменно любил две вещи: раннее утро и литературу. В тишине предрассветных часов, когда город всё ещё спал, окутанный прохладным полумраком, он находил умиротворение и вдохновение. Аромат свежезаваренного кофе, служащего обязательным атрибутом каждого его утра, смешивался с запахом старых книг, коими была заставлена вся комната в общежитии, из-за чего та напоминала скорее библиотеку, чем комнату обычного студента. Здесь жили герои романов, поэм и пьес, бывшие для Тэхёна ближе, чем многие реальные люди. Он мог часами просиживать за чтением, погружаясь в иные миры и проживая чужие судьбы. Книги были его убежищем, его советчиками и верными друзьями. Но Тэхён не ограничивался лишь потреблением чужих историй. С раннего детства он мечтал быть автором собственных. В его голове то и дело возникали самые разнообразные сюжеты, сплетаясь в сложные, захватывающие повествования. Ещё в младшей школе он начал записывать их в потрёпанный блокнот, корявым почерком выводя на его страницах свои маленькие истории. А к моменту окончания старшей школы уже точно знал куда хочет поступить и с чем именно свяжет свою дальнейшую жизнь. И вот Ким Тэхён — студент кафедры корейского языка и литературы Сеульского национального университета. Он понимал, что путь писателя тернист и нелёгок, но страсть к слову была сильнее любых сомнений. Создавать, творить, делиться своими историями с миром — в этом он видел своё предназначение и смысл жизни. И за все прошедшие годы обучения Тэхён не жалел о сделанном когда-то выборе ни единой секунды. Однако университетская пора оказалась не такой радужной, какой она представлялось юному мечтателю поначалу. И дело было вовсе не в постоянном заучивании череды теорий, канонов, анализе своих и чужих работ, в бесконечных лекциях и семинарах. И даже не в попытках соответствовать высоким стандартам, предъявляемых к студентам преподавателями. Проблема кроилась в другом — в отсутствии у Тэхёна навыков социализации. Ким Тэхён был интровертом. Но не тем романтизированным типом, который обычно сидит в кафе с книгой в одной руке, горячим шоколадом в другой и загадочной улыбкой на лице, а таким, каким его некогда окрестили аж два психотерапевта — замкнутым, с избегающим типом привязанности и огромным внутренним барьером, не позволяющим никому подойти слишком близко. Тэхён предпочитал одиночество шумным компаниям, тишину — поверхностным разговорам, ироничные замечания — пустым комплиментам. Он не терпел навязчивость и считал эмоциональную близость чем-то, что лучше оставить для книг. Люди казались ему слишком громкими, слишком хаотичными, слишком… необязательными. Сарказм, пожалуй, был единственным способом его коммуникации. Он владел им мастерски, как фехтовальщик шпагой. Один меткий комментарий, и собеседник терял всякий интерес, оставляя его в покое. А ещё Ким на дух не переносил глупых людей — особенно тех, кто говорил, не думая, или смеялся без причины. Для него это было сродни шуму в библиотеке: раздражающе, бессмысленно и неуместно. И ввиду всех вышеуказанных причин у него ожидаемо не было ни друзей, ни отношений. Но не сказать, что Тэхёна хоть сколько-нибудь беспокоил сей факт. Однако, то ли Господь решил наказать его за какие-то грехи, то ли судьба, в существование которой он никогда не верил, захотела сыграть с ним злую шутку, но ровно год назад, в начале третьего курса, в его жизни появился Он. Чон Чонгук — переведённый из США студент факультета фотографии с внешностью брутального брутала; сплошными татуировками на правой руке, тянущимися от костяшек пальцев до ключицы; густыми, тёмно-каштановыми волосами, собранными в небрежный пучок; такими же тёмными глазами, над которыми нависали чёрные, сдвинутые к широкому носу и проколотые с одной стороны брови; полными, сжатыми в прямую линию губами; резко очерченными скулами и телосложением, напоминающим те самые статуи греческих богов, облачённый весь с ног до головы в тотал блэк, — новый сосед Ким Тэхёна и уже год, как причина его нескончаемых переживаний. Но далеко не потому, что Чон Чонгук своим появлением как-то мешал ему и дальше проживать свою привычную жизнь, наоборот, тот говорил редко, двигался бесшумно, и в принципе создавал впечатление человека, который существует в параллельной реальности. А потому, что Тэхён… влюбился. Не сразу. Не с первого взгляда, как в классических бульварных романах, где герой падает в обморок от красоты незнакомца, а очнувшись готов прожить с ним остаток жизни, не удосужившись для начала узнать хотя бы его имя. Нет. Всё было куда сложнее. Сначала это было раздражение: от постоянного присутствия новоявленного сожителя рядом не только в одной комнате, но и в стенах университета; от его молчаливого наблюдения, которое Тэхён ощущал кожей, даже когда не смотрел в его сторону; от того, как сосед, не предпринимая для этого ровным счётом ничего, невольно притягивал к себе чужие взгляды — преподавателей, студентов и даже случайных прохожих. Но самое главное — от того, что и сам Тэхён в какой-то момент пал жертвой перед этой необъяснимой притягательностью, которой не мог найти никаких объективных причин, как бы не старался. Затем Тэхёна захлестнуло любопытство. Любопытство, начавшееся с вопроса — «А что вообще из себя представляет этот Чон Чонгук?» — и переросшее в постоянные наблюдения за ним. За тем, как тот смотрит на мир через объектив своего фотоаппарата; как фотографирует не людей, а их тени, отражения, следы — всё, что обычно остаётся незамеченным; как хранит свои снимки в отдельных папках, подписанных не датами, а эмоциями: «тишина», «усталость», «ожидание». И чем больше он смотрел, чем дольше наблюдал, тем чаще ловил себя на мысли, что за маской отстранённости и брутальности скрывается тонкая, не заметная на первый взгляд, чуткость, внимательность и сопереживание. Тэхёну удалось разглядеть в нём человека, который за кожаной курткой, татуировками и безразличным взглядом, прячет свою уязвимость. Человека, который чувствует слишком много, чтобы говорить об этом вслух. Человека, который, возможно, боится близости не меньше, чем он сам. Но в отличие от него, Чонгук был воплощением и всего того, чем Ким пренебрегал и чего одновременно желал: уверенности, открытости, способности легко находить общий язык с людьми, а ещё этой небрежной мужественности, от которой у него предательски перехватывало дыхание. Тэхён не заметил, в какой именно момент его праздное любопытство сменилось тихой, мучительной привязанностью. Той, что жила между чашками свежезаваренного кофе, которые Чонгук ставил рядом с ним каждое утро, не говоря ни слова. Той, что заставляла замирать сердце, когда тот осторожно будил его, уснувшего перед монитором ноутбука, прося лечь в кровать. Той, что неизменно ощущалась в молчаливой поддержке соседа, когда Тэхён в очередной раз срывался из-за коряво оформленного текста, а Чонгук тут же включал музыку, ту самую — инструментальную, спокойную, приносящую покой и сосредоточение. Той, что читалась на тех фотографиях, которые Чон печатал и оставлял на их общем подоконнике — снимки любимых Тэхёном сине-фиолетовых анемонов, завораживающие кадры предрассветного Сеула, фотографии старых зданий с облупившейся краской, хранящих в себе отпечаток времени и истории — всё то, что Ким однажды назвал «визуальной поэзией». Чонгук не говорил, что снимал их для него, но Тэхёну очень хотелось верить, что это было именно так. Ведь только эта вера служила ему единственной подпиткой его тщательно скрываемой влюблённости… первой в жизни.