В любой вселенной — ты

Напряжённая романтика, фэнтези-АУ Воздух в бальном зале клана Оцуцуки был густым и приторно-сладким, как перезревший плод, готовый лопнуть под собственной тяжестью. Под высокими арочными сводами, украшенными лунными символами и мягким свечением небесных сфер, созданных руками клана, кружились пары. Но взгляд Момошики был прикован лишь к одной из них. Она стояла у огромного окна, за которым неспешно плыли искусственные звезды — холодное, совершенное творение его рода. Боруто Узумаки. Дочь Седьмого, того, кто когда-то низверг их родственника. Её привезли сюда как почётную заложницу, символ хрупкого перемирия между Конохой и кланом Оцуцуки. Но для Момошики она была не просто залогом мира. Она была больше. Совершенный сосуд. Идеальный плод. Гулко отстукивая каблуками по зеркально отполированному полу, он шёл к ней, и гости невольно расступались, боясь задержать его шаг. Он не скрывался, напротив — словно хотел, чтобы все видели, на кого направлен его интерес. — Наблюдаешь за творениями рук моих? — его голос, низкий и бархатный, прозвучал прямо у неё за спиной, почти касаясь кожи. — Эти звезды… они прекрасны, но мертвы. В них нет хаоса, нет дыхания, нет той живой искры, что пылает в тебе. Боруто резко обернулась. Её глаза — такие же ярко-синие, как у отца, — сверкнули вызовом. Страху в них не было. И это он ненавидел и обожал одновременно. — Момошики-сама, — её тон был ледяным, подчеркнуто вежливым. — Я просто дышала. Ваши звёзды меня не интересуют. — Лжёшь, — ухмыльнулся он, обнажив острые клыки. — Ты жаждешь их. Жаждешь силы, способной создавать целые миры. Она приходит к тебе во снах, хоть ты и пытаешься их скрыть. Её пальцы сжались в кулаки. Упрямство, её непреклонность — вот что делало её такой… вкусной. — Я здесь не по своей воле. Не пытайтесь меня анализировать. — «Воля» — удел тех, кто имеет право на выбор, — парировал он, взглядом обводя её с ног до головы так, будто перед ним стояла не заложница, а бесценный артефакт. — У тебя её нет. Ты — семя, посаженное на чужой почве. И я решу, когда тебе созреть… и расцвести. Он шагнул ближе, нарушая её личное пространство. Она не отступила. Их взгляды встретились, и в этой безмолвной схватке он увидел больше, чем ненависть. Любопытство. Тайное, жадное желание прикоснуться к тому, что находилось за пределами её привычного мира. — Я не ваш плод, — прошептала она, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — О, ещё как, — он мягко коснулся её щеки кончиками пальцев. От его прикосновения по коже пробежала дрожь, которую она тщетно пыталась скрыть. — Ты отрицаешь, потому что боишься самой себя. Боишься той пустоты, что я могу заполнить. Ты идеальна. И ты будешь моей. Не как заложница. Не как сосуд. А как равная. Та, кто добровольно примет мою сущность. Его слова повисли в воздухе, опасные и манящие, как запретный плод. Это была не угроза. Это было предложение. Самое ужасное заключалось в том, что в его безумных, алчных глазах горела искра истины — искра, которая отзывалась в её собственной душе, вечно жаждущей чего-то большего. Момошики отнял руку, оставив на её щеке обжигающий след. — Подумай об этом, — его улыбка стала шире, опасней. — У тебя есть вся вечность. Или до тех пор, пока моё терпение не иссякнет. Он развернулся и ушёл, оставив её одну — наедине с искусственными звёздами и новой, пугающей мыслью: а что, если её воля — вовсе не сила, как она всегда считала? А что, если её истинная сила заключалась в том, чтобы… добровольно её отдать?