Добрый вечер, святой отец

В последнее время мне не везёт на охоте. Все мои жертвы слишком быстро сдаются, а есть и те, что не сопротивляются вовсе, сразу же предаваясь плотским утехам. Они ничем не отличаются от животных во время гона, их чувства совсем не вкусные. Я не получаю удовольствия от столь быстрой победы. Порой хочется перестать охотиться, но я не в силах побороть вечный голод. Найти бы жертву, что не так просто сломить, и я дольше не буду чувствовать жажду. Я осматриваю город, ища новую жертву. Улицы полны заурядных личностей, никто не цепляет взгляд. Одна улица сменяет другую, пока я не дохожу до храма. Величественное белое здание, завораживает красотой архитектуры. Обычно я избегаю слишком религиозных людей, их страх перед порождением ночи слишком скучен. Но сегодня меня что-то манит зайти внутрь, интуиция говорит, что мне сегодня повезёт. Взгляд сразу привлекает мужчина в черной рясе и с деревянным крестом на шее. Внешне ничем не отличается от остальных, но его выделяет манера держать себя. Прямая спина, твердая походка, уверенный голос и ледяной взгляд. Наблюдая за жертвой, не замечаю, как ночь опускается на город. Священник идет в свою келью, а я неуловимой тенью следую за ним. Наблюдаю как мужчина снимает с себя черную рясу, оставаясь в подряснике, застёгнутом до самого горла и подпоясанного кожаным ремнем. На шее остается висеть деревянный крест. Наконец выхожу из тени. — Добрый вечер, святой отец, — чуть насмешливо тяну слова и наблюдаю как мужчина резко оборачивается ко мне. Внимательный, настороженный взгляд изучает меня, следит за движениями моего хвоста, задерживается на черных крыльях и впивается в мои глаза. На миг забываю как дышать, такая смесь чувств читается во взгляде: презрение, ненависть, самодовольство и капля интереса. Мне наконец повезло, жертва попалась интересная. — «Добрый вечер», говоришь? Для тебя вечер — начало охоты. А для меня — начало молитвы. Забавно, что ты пришла именно в это время, Apostolorum. — Отчего же вы так серьезны, святой отец? Я могу поклясться, что ваш крест, невыносимо тяжёлый. Так не стоит ли немного развеяться и дать волю своим желаниям? — Медленно приближаюсь, скрывая все, что выдает во мне демона, теперь я выгляжу как человек. Замираю в паре шагов, следя за взглядом, за тем как на мгновенье он опускается чуть ниже. — Я знаю цену таким развлечениям. И я не попадусь в твою ловушку. Ты должна знать — душа священника тебе не подвластна, — от каждого слова сквозит холодом, но я слышала как сбилось дыхание, стоило мне приблизится. И сейчас, когда я протягиваю руку, слышу как сердце сбивается с привычного темпа. Еще немного и я коснусь его груди, но мою руку перехватывают. — Не так быстро, порождение ночи, ты думаешь, что можешь играть со мной, но ты заблуждаешься. Тебе не сломить мои принципы предложением плотских утех, — как же много самонадеянности в этих словах, не терпится увидеть как изменится его взгляд, когда он падёт. Но нужно терпеть, нельзя торопиться, иначе проиграю я, а не он. — Но неужели вы никогда не жаждали прикосновений девушки, святой отец? И никогда не думали, что крест на вашей шее железные оковы? — свободной рукой касаюсь массивного креста, осторожно веду по нему, и возвращаю взгляд вверх, всматриваясь в глубину светлых глаз. — Разве вы не представляли каково это, провести ночь в теплых объятиях? — Ты заблуждаешься, succubus. Я представлял это не раз. Но чем ярче становилась картина, тем яснее я понимал — это испытание. Ты предлагаешь мне тепло… но это не огонь свечи, а всё поглощающее пламя. И я не позволю ему сжечь меня, так что лучше сдайся, — смотрю, как губ касается ироничная улыбка. И в этот миг толкаю его в грудь. Не ожидавший этого священник садится на кровать, стоящую позади. Я сразу же сажусь к нему на колени, а чтобы меня не сбросили, обхватываю ногами талию, скрещивая икры за спиной. — Неужели вы боитесь огня, или может вы боитесь того, что может произойти стоит вам перестать сопротивляться? — Насмешливо смотрю на свою жертву, и явно провоцирую. Немного ёрзаю на коленях, поправляю край платья, и успеваю расстегнуть верхнюю пуговицу подрясника, прежде чем мужчина приходит в себя. Мою вторую руку перехватывают и сжимают запястья. Внутри глаз загорается огонёк, и спокойный взгляд наполняется злостью. В следующее мгновение меня толкают, и я повисаю вниз головой, хорошо, что держусь ногами, а то было бы неприятно удариться об пол. Пытаюсь вернуться в сидячее положение, но кто бы мне позволил. — Не так быстро, я думаю тебе нужно еще повисеть в таком положении, — он смеется надо мной, и столько высокомерия в его голосе. Делаю резкий рывок, поднимаясь, но не успеваю выпрямиться, как меня сталкивают обратно. Предпринимаю еще одну попытку подняться, но снова оказываюсь вниз головой. Хорошо, будь по-твоему, я расслабляюсь и жду следующего шага. — Давай еще разок, или ты уже устала? Не ты ли была так самоуверена мгновенье назад? Я был уверен, что ты именно этого добивалась, разве нет? — он непросто смеётся надо мной, он издевается и явно получает удовольствие от этого. Стоит мне расслабиться как, мужчина тянет за мои руки, и я могу сесть. Перевожу дыхание и смотрю в насмешливые глаза. А священник не так прост, он явно наслаждается властью. Ну что ж я могу и подыграть. Пытаюсь выдернуть свои руки и закономерно оказываюсь вниз головой. — Неужели ты наслаждаешься этим процессом? — его голос звучит холодно, но глаза выдают едва заметное наслаждение. — Хотя чего я ожидал от низшего существа вроде тебя? Ты питаешься чужими слабостями, словно падальщик плотью. — А мне кажется, что вы наслаждаетесь куда больше меня. Не пытайтесь этого скрыть, ведь моя способность — видеть чужие желания. Когда я снова сижу, прикладываю усилия и вырываю свои руки. Перемещаюсь и теперь я сижу сбоку. Щекочу шею, провожу рукой по подбородку и даю снова поймать мои руки. Но в этот раз так быстро не сдаюсь и начинаю сопротивляться. И в ходе небольшой борьбы я оказываюсь лежащей животом на коленях священника, моя голова лежит на подушке, а руки удерживаются за спиной. — И как? Вам нравится открывающийся вид? Может вы хотите прикоснуться, святой отец? Вам просто нужно проскользить рукой вверх, под юбку… — договорить мне не дают, схватив за волосы, мою голову вжимают лицом в подушку. Тяжеловато дышать и не могу видеть взгляд, прожигающий ненавистью, какая жалость. — Довольно, тварь. Играешь словами, не понимая, что роешь себе яму. Ты думаешь, я слаб, потому что ношу крест? Ты ошибаешься. Моя вера — не оковы, а карающий меч. И если ты жаждешь прикосновений, то получишь их. Но это будет не сладкая страсть, а мучительная боль, — слова звучат резко, почти шипя. Чувствую, как рука сильнее сжимает волосы, не давая выбраться из ловушки. Дыхание становится прерывистым, а желание взглянуть в глаза невыносимым. — Ты хотела искусить меня? А теперь сама дрожишь под моими руками. Так кто из нас сейчас жертва, а кто хозяин? — священник за волосы поворачивает голову, заставляя смотреть ему в глаза. — Хозяин?.. Как самонадеянно звучит, святой отец… — хрипловато смеюсь, так и не успев перевести дыхание. — Думаете, вы сможете сломить меня такой мелочью? — Нет… вы лишь сильнее распалили. Я чувствую, как дрожат ваши пальцы, как напрягся ваш membrum. Вы наслаждаетесь этим не меньше, чем я. А если вы, святой отец, наслаждаетесь ─ значит, я лидирую в нашем противостоянии, — и снова я лежу лицом в подушку, а мои волосы болезненно сжимают в кулаке. Чувствую, как священник наклоняется, настолько близко, что его дыхание опаляет мое ухо. Его голос звучит глухо, почти хищно. — Побеждаешь? — он резко дёргает меня за волосы, заставляя поднять голову, наши лица так близко, стоит только дернуться, и я могу коснуться его губ — Ты думаешь моё наслаждение в твоей власти? То, что ты чувствуешь сейчас это не победа. Это цепь, и ее держу я, — его губы на секунду касаются моего виска — это не нежный порыв, а вызов, холодный знак власти, после чего он отстраняется, и снова вжимает меня в подушку, лишая воздуха. — Запомни, демон: я могу играть в твою игру, но каждое прикосновение — не твоя победа, а моя милость. И если я захочу, ты узнаешь, что значит жаждать не чужого желания… а собственного рабства. — Рабства? О, святой отец, неужели вы думаете, что у меня могут быть хозяева? — не могу сдержать ироничного тона. Еще сложнее сдержать ехидную улыбку, когда слышу звон бляшки ремня. — А хватит ли вам смелости, святой отец? — Такая явная провокация, пытаешься разозлить меня. А может это напускная храбрость и ты пытаешься скрыть свой страх? — чувствую как на спину ложится ремень и свободная теперь ладонь касается ноги, скользит вверх убирая ткань платья и замирает. Кажется будто кожа плавится под его рукой. Тон его голоса становится мягче, похожим на сладкий яд, — Не думала, что играешь с огнем, милая? Мгновение — и первый удар. Горячая вспышка разливается по ягодицам, словно обжигающий огонь, но я не кричу. Только выдыхаю сквозь зубы. И тут его ладонь вновь касается меня, такая тёплая, тяжёлая. Она ложится прямо туда, где ещё горит кожа после удара, и я не могу сдержать стона. Боль превращается в странное чувство, почти сладкое, и это бесит куда сильнее самой порки. Второй удар приходит внезапно — резкий, оглушающий, и я сжимаю зубы, чтобы не застонать. Но снова его ладонь накрывает кожу. Он играет со мной, чередуя кнут и пряник, и моё тело отвечает быстрее, чем я успеваю осознать. — Смотри, — произносит он почти тихо, — я могу заставить твоё тело слушаться меня, ещё до того, как ум решит сопротивляться. И за словами следует резкий удар. Красный след вспыхивает на коже, дыхание предательски срывается. И прежде чем успеваю что-либо сказать, он начинает ласково поглаживать спину. Сжимаю зубы и, не позволяю себе застонать, подняв голову, бросаю на него взгляд снизу вверх — дерзкий, с усмешкой, говорящий я не сдамся так просто. — Ха… Думаете, что смогли подчинить меня, потому что моё тело реагирует? Ошибаетесь, святой отец. Оно слушается… но это не значит, что я когда-нибудь буду. Выгибаюсь и демонстративно подставляю спину под его руку, и добавляю ядовитым шёпотом: — Играйте со мной сколько захотите. Но не забывайте: когда огонь, что вы разжигаете, выйдет из-под контроля… пламя сожжёт не меня. Но стоит ремню коснуться моей кожи, как я непроизвольно напрягаюсь, а священник не спешит с ударом, каждое его движение кажется выверенным, холодным. — Ты дерзишь, потому что думаешь, что контролируешь ситуацию, что можешь долго терпеть боль, но настоящая пытка не в ударах. Настоящая пытка — ожидание следующего. И, словно подтверждая свои слова, он оставил долгую паузу. Кожа горит от свежих следов ремня, но я этого почти не замечаю. Гнетущая тишина давит намного сильнее ударов. Затем ремень снова опустился — коротко, резко, но не так сильно, как прежде. Затем ещё один, чуть мягче, словно насмешка. И снова тишина. Ожидание наказания оказалось даже мучительнее самого наказания. — Видишь? — шепчет он, ведя ремнём ниже, вдоль изгиба ягодиц. — Я могу сделать так, что твой собственный страх станет сладким. И снова удар — жёсткий, звонкий. А за ним, как насмешка, мягкий жест ладонью, словно он метил не тело, а саму душу. — Твои раны будут помнить меня, — тихо сказал он, проводя пальцами по горячей коже. — И каждый мой след на тебе — не просто боль… это печать. Я стала теряться в ощущениях. Священник проводил ремнём по коже, потом мягко касался ладонью того же места. И каждый раз я не знала, чего ждать: удара или ласки. И этот контраст сводил меня с ума. Он повторил чередование несколько раз: удар — легкое прикосновение — удар. Каждый раз дыхание становилось всё более прерывистым, а тело — напряжённее. Я пыталась сохранять контроль, но понимала, что каждое прикосновение и каждая вспышка боли делают меня зависимой от его игры. Как только я понимаю, что потеряла контроль над ситуацией, дёргаюсь в сторону, вырываясь из хватки священника, и падаю на пол. Сажусь и перевожу дыхание. Боль ещё стучит по ягодицам, а ладонь священника словно оставила отпечаток не только на теле, но и в сознании. Хоть я и потеряла контроль над ситуацией, но еще не проиграла. — Не кажется ли вам, святой отец, что наша игра стала слишком сладкой? От этой приторности у меня уже сводит зубы, — Поднимаюсь и осматриваю комнату. Взгляд цепляется за молитвенник, лежащий на столе. Видно, что к нему обращались не раз, а также заботу, с которой латали изъяны. Осторожно беру его в руку, ласково провожу по корешку, — Столько любви к бумаге и чернилам. Ее даже больше, чем к живому дыханию рядом с вами? Резко поворачиваюсь к священнику и пристально смотрю ему в глаза. Выдержав паузу, решительно подхожу к окну. В глазах блестит вызов. — Нашей игре не хватает остроты. Вы так не думаете? — сладким шёпотом говорю я, и, не отводя взгляда от священника, одним движением выбрасываю молитвенник наружу. Старая книга с глухим звуком ударяется о камень снаружи и исчезает в темноте. В комнате наступает мгновение звенящей тишины — тишины, в которой наше дыхание становится громче любых слов. Чуть наклонив голову, смотрю на священника — на губах дерзкая улыбка, а во взгляде угадывается вызов: «Как вы отреагируете на это, святой отец?» Священник двинулся не сразу. Его лицо застыло, словно высеченное из камня, но в глазах вспыхнул огонь, которого даже тени в келье, казалось, избегали. Мгновение он просто смотрел на пустое место на столе, где ещё недавно лежала книга. Потом он сделал шаг, и в этом шаге не было спешки — только тяжесть решимости. — Ты осмелела, soboles noctis, — произнёс он тихо, но так, что звук будто пронзал воздух. — Ты выбросила то, что связывало меня с Господом. Теперь останешься одна передо мной. Еще один шаг, и он оказался рядом, схватил мое запястье и дернул к себе. Движение было резким, почти грубым, в нём чувствовалась сдерживаемая ярость. Я оказалась прижата спиной к его груди, а шея зажата в сгибе локтя. Не было грубого удушья — лишь контролирующее давление, достаточно, чтобы делать небольшой вдох. — Чего ты добиваешься? — его голос звучит словно рык хищника. — Я наслаждаюсь вашим гневом. Тем как вы теряете контроль над собой. Вы были так самоуверенны в начале, а сейчас не можете сдержать злости, — хрипло смеюсь, но священнику явно это не нравится и он усиливает давление, лишая меня воздуха. Поддавшись назад, священник садится на кровать и перехватывает меня. Его левая рука сомкнулась в замке вокруг талии, плотно прижимая мои руки к телу, пресекая любые попытки вырваться. Правая ладонь властно накрыла рот и нос, не давая сделать вдох или произнести хоть слово. Чувствую как заканчивается кислород и начинаю вырываться. Пробую и мягко извернутся и резко дёрнуться, но действую не в полную силу. Я бы могла вырваться, но тогда игра закончится, а если не сопротивляться вовсе, будет слишком скучно. Когда желание вдохнуть стало непреодолимым, священник убирает руку. Жадно глотаю воздух, склонив голову. Но твердая ладонь скользит по шее и, чуть надавив, заставляет закинуть голову назад. Опершись о плечо, перевожу дыхание. А священник чуть склонив ухо ко мне, закрывает глаза и… слушает. Он поглощает каждый судорожный вздох, и хищное наслаждение читается на его лице. — Вот так, дыши, умница, хорошая девочка — ласковым и заботливым тоном проговорил он, поглаживая меня по волосам. От его тона кожа покрывается мурашками. Он открывает глаза и его взгляд обжигает. Сморю как губы расплываются в хищной улыбке и снова рука накрывает нос и рот, не давая вздохнуть. Рука плотно прижата, блокируя доступ кислорода. Сердце начинает учащённо стучать, ощущение, что грудь сдавливает невидимая сила. Уже начала кружится голова, а сознание мутнеть. Хватка ослабевает, и я снова могу дышать. — Вы можете усилить давление, святой отец, если не будет делать такие большие перерывы. Разве не будет интереснее видеть, как возрастает моё отчаяние и как каждый вдох становится более жадным? — Я даю тебе перевести дыхание, чтобы твои мышцы напитались кислородом. Куда интереснее, когда ты можешь сопротивляться, — садистское удовлетворение читается на его лице. Он не сводит внимательного взгляда, наблюдая за быстро вздымающейся грудью. Наслаждаясь сиплым дыханием. Рука осторожно касается лица, поглаживает по щеке, обводит губы и занимает привычное место. Тело вновь напрягается, мышцы сводит судорогой. Жду, когда легкие начнут гореть, и только тогда начинаю вырываться. В этот раз мужчина не торопится и еще некоторое время удерживает, прежде чем медленно убрать руку. Ослаблено откидываюсь ему на плечо, горло саднит, а в ушах звонко пульсирует. С трудом различаю слова. — Забавно наблюдать, как сильно набухают твои соски, когда ты лишена кислорода, — и, вторя словам, рука накрывает грудь, чуть сжимает ее, очерчивает пальцами выпирающий бугорок. Не успела я перевести дыхание, как меня сбросили на пол. Пытаюсь встать, но чужая рука давит на плечо, удерживая меня на коленях. — Повернись ко мне лицом, демон, — исполняю приказ, выгибаю бровь и с нескрываемым интересом жду продолжения. — Недавно ты говорила, что не любишь сладость. Я согласен с тобой. Нашей игре и впрямь не хватает остроты. Мужчина за волосы притягивает мою голову к своему члену, намек понятен и без слов, но я не собираюсь подчиняться так просто. Трусь о его бедро, касаюсь губами у основания и сразу же отстраняюсь. Дразню его пристально смотря в глаза. Внутри них я вижу как загорается огонь нетерпения и следующий его шаг не заставляет себя ждать. Сильнее сжав волосы, он упирается членом мне в губы. — Ну же суккуб, ты должна знать как это делается. И разве не за этим ты ко мне пришла? — хриплый срывающий на рык голос ласкает мои уши. Медленно поддаюсь вперёд, до самого конца. И рык наслаждения вторит мои действиям. Также медленно поднимаюсь, задерживаюсь на головке, играю с ней языком, и снова опускаюсь. Делаю все нарочито медленно, проверяя терпение своей жертвы. Его оказалось немного. Спустя пару моих движений, священник перехватывает инициативу и сам задает темп. Быстрый, жёсткий. Его движения грубые, властные. Больше он не позволяет мне вести. Он эгоистично берет, что хочет, заставляя меня принимать каждый его толчок. В таком грубом темпе не успеваю вдохнуть, каждый его толчок вытесняет остатки воздуха. Легкие вновь горят, в глазах темнеет, но мне это нравится. Его грубые действия возбуждают меня, и именно поэтому я позволяю ему «контролировать “ меня. Чувствую приближающуюся разрядку и резко отстраняюсь. Быстро встаю и отхожу подальше, чтобы меня не схватили. — Благодарю вас, святой отец. Я смогла утолить свой голод, ваши эмоции были превосходны. На этом я отклоняюсь, прощайте. Священник подскакивает и протягивает руку, пытаясь схватить меня, но я скрываюсь в тени быстрее. Незамеченной выхожу на улицу. Жертва была интересной, я ещё долго не буду чувствовать голод.