Сомнения умирают в феврале

Юнхо и Чичхоль так бурно обсуждали фильм, что Юнхо едва не упал на мраморной лестнице старого пражского кинотеатра, пока они выходили. Он был уверен, что девочка, не продавшая спички, могла бы вернуться домой, вместо того, чтобы насмерть замерзнуть на улице зимой. Чичхоль же был уверен, что возвращаться было некуда. Суть истории была не в том, чтобы спастись, а в том, чтобы умереть не то от жестокой реальности, не то от собственного детского драматизма. Ребята спорили, перебивали друг друга, пока Минги безучастно плелся за ними от самого кинотеатра. Он сверлил глазами спину Чичхоля, ненавидел его каждой клеточкой своего тела. Но никому, похоже, не было до этого дела. Уже несколько дней ребята были в Европе. У Ateez шел большой зимний тур. В перерывах участники выкраивали время, чтобы погулять и полюбоваться местной природой. Так делали все, кроме Минги. Он всю поездку отсыпался, и почти никуда не выходил. Никто его не трогал. Доводить себя до состояния, когда психика даст сбой и вновь придется идти в творческий отпуск, ему было нельзя. Все это время Юнхо путешествовал с Есаном. Он сам не понял, как сложился их странный тандем, но это лишь добавляло экзотики, которую испытывал Юнхо от поездок по Европе. Несмотря на то, что на улице был февраль, города наполнялись первыми запахами весны, а уличные магазины сплошь были завалены голландскими тюльпанами. Обветшалая и древняя архитектура одних европейских городов сменялась другой, а на смену бесконечно тянущимся полям приходили горы. Впечатляло все. Но наибольший отклик в Юнхо нашли два места. Альпы. Вытащить Минги из самопровозглашенной зимней спячки не получилось, и туда они с Есаном приехали вдвоем. В горах никакого приближения весны не ощущалось. В феврале Альпы сплошь были покрыты снегом, а в близлежащих деревнях тянулась жизнь тяжких, темных, холодных и безрадостных зимних дней. Они хранили бескрайнюю тишину, в которую ты погружался, приезжая сюда. Юнхо казалось, что, живя здесь, в горах, люди ежедневно сталкиваются с чем-то бесконтрольным. Стихия, которая властвовала над этими местами, пугала. Но в этом было что-то, чего так сильно не хватало в его собственной жизни: спонтанности, необузданности. В череде рабочих расписаний оставалось мало места для хаоса. Из-за этого Юнхо иногда как будто переставал чувствовать себя живым: все превращалось в бесконечный день сурка. Забыть об этом ощущении, помимо Альп, ему удалось в Чехии. Гуляя по ее холмистой местности, Юнхо проникался какой-то томящей грустью, которая заставляла беспокоиться, бояться и думать о чем-то страшном. Стафф называл это некой славянской тоской, которой хандрила вся Восточная Европа, и в которую Юнхо наотрез отказывался верить. Но почему-то именно здесь, в Восточной Европе, он то и дело ловил себя на этой всеобъемлющей тоске. Пугающий трепет настиг его в крепости Штернберга. По одну ее сторону утопали в лощине домики маленькой деревушки, а с другой темная вода реки Сазавы разрезала легким росчерком полотно однообразных и скучных полей, оформленных когда-то на чопорный английский манер. Безутешным показался Юнхо и собор Святого Вита в Праге. Внутри здание было таким же темным, как и снаружи. Неравномерность цвета его фасада можно было бы списать на многодневный дождь. Но когда ты попадал внутрь, понимал: черно-серый камуфляж — признак не погоды, а времени. В соборе, будто навечно поселились сумерки пасмурного дня, в которые ты неизбежно погружался, стоило лишь войти. Разрушить эту обволакивающую тьму не могли даже свечи и витражи. Скользящие в бесконечность своды центрального нефа в соборе доводили Юнхо до головокружения. Он следил за их изящным полетом, сидя на деревянной, твердой скамейке для прихожан, и не мог поверить, что за пределами этих потолков есть мир. Юнхо привык быть высоким в любых обстоятельствах и с любыми людьми. Но здесь, в соборе Святого Вита, он впервые полноценно осознал, каково это — быть ничтожно мелким. Такие ощущения обычно приходили к нему на море или в горах, но в здании — впервые. Он безумно сильно хотел разделить эти ощущения с Минги, который ежедневно сталкивался с тем же самым. Но все, что мог — снимать череду бесконечных фото, чтобы оставить как можно больше воспоминаний для них двоих. Вырвать его из затворничества удалось, когда Юнхо рассказал, что хочет встретиться с бывшим одноклассником. Для этого он планировал на пару дней арендовать квартиру в Праге. Стафф не был против. Юнхо всегда был своевольным, и уберечь его от взбалмошных решений было невозможно. В компании рассудили, что если уж он хочет развлекаться с девочками, пусть лучше это делает здесь. Даже в восточной Европе он меньше привлекал внимания, чем в Корее. Юнхо догадывался, что стафф подозревает его в чем-то таком, но переубеждать не стал. Если бы выяснилось, что квартиру он снимает просто для того, чтобы встретиться со старым другом-одноклассником, жившем теперь в Европе, никакой квартиры ему бы точно снять не разрешили. С Чичхолем они виделись последний раз несколько лет назад, когда Юнхо уже дебютировал. Сейчас они, по большей части, общались в интернете, поскольку согласовать графики, живя в разных странах, было практически невозможно. Но пока Ateez были в туре, можно было наконец-то выкроить время обоим. Прагу выбрали как нейтральную территорию. Юнхо вызвался сам все организовать. В день, когда они должны были встретиться, он позвал с собой Минги на случай, если разговор не будет клеиться. — Что мне там делать? Вы будете вспоминать всякое старье, а я? — Минги вальяжно развалился на гостиничной кровати, как бы в ожидании, что его начнут уговаривать. — Не бросай меня, — Юнхо канючил. — Мне нужна подстраховка. Вдруг все пойдет плохо. — Зачем ты вообще тогда с ним встречаешься? — Почему ты вредничаешь? Ведешь себя как ребенок, — Юнхо обессилено плюхнулся на кровать рядом с Минги и зарылся лицом в подушку. Его длинные ноги едва умещались. — Это я-то? — Минги рассмеялся. Он смотрел, как Юнхо поник и уже не мог сопротивляться уговорам. — Ладно, фиг с тобой, пойду, если ты так боишься, — он потянулся, чтобы погладить Юнхо по голове, но одернул руку, едва коснувшись волос. На самом деле, ему не нравилось, что Юнхо будет один на один за границей с каким-то типом, которого он не знал. Озвучивать такое вслух, конечно, было беспросветной тупостью, поэтому он ничего не сказал. В тайне он надеялся, что Чичхоль окажется каким-нибудь непримечательным, нудным типом, от общения с которым Юнхо быстро устанет, и сольется. Но непримечательным и нудным в этой компании оказался Минги. Когда речь заходила о жизни в Кванджу, ему нечего было сказать. И уж тем более он не встревал в разговор, когда Юнхо и Чичхоль говорили о школьных годах и старых, общих знакомых. Минги был чужим. Внутри нарастали раздражение и страх. Чуть легче стало, когда ребята предложили пойти в кино. Выбор пал на старую, французскую, немую киноленту, которая не требовала от ребят никакого знания языка. Минги все это было мало интересно. Но так, по крайней мере, можно было молчать, не чувствуя себя белой вороной. Однако, история про девочку, умирающую в холоде, окончательно нагнала на Минги тоску. Он касался коленом колена Юнхо (в тесных рядах кинозалов их длинные ноги всегда плохо помещались), и только это держало его на плаву – физическое ощущение Юнхо рядом. Осознание того, что его тоже чувствуют: здесь и сейчас – в этой  мрачной стране в самый суровый ее период года. Но как только они втроем вышли из кинотеатра, все вернулось. Теперь эти двое бурно обсуждали фильм, половину которого Минги вообще не смотрел, потому что был занят мыслями о Юнхо. Он злился. Его разрывал изнутри этот день, а еще больше Чичхоль, из-за которого все это происходило. Минги по-детски ревновал Юнхо к прошлому, и пытка этого дня никак не заканчивалась. Еще больше страшило, вернувшись в свою рутину, обнаружить, как между ним с Юнхо и правда что-то безвозвратно утеряно, и крепость их союза дала трещину. — Минги, ты как? — Чичхоль резко остановился, так что Минги чуть не сшиб его всем весом своей накаченной туши. — Чего? — Минги бестолково смотрел на Чичхоля и не понимал, чего от него хотят. — Нормально все, говорю? Не заболел? — Ты как? — в разговор вмешался Юнхо. — Нормально все, — отмахнулся Минги. — Пошлите. — Если устал, можем в номер пойти, — Юнхо не унимался. — Говорю же, нормально, — Минги раздраженно посмотрел на Юнхо, который только сейчас вспомнил о его существовании, прошел между ребятами и устремился вглубь улицы, в конце которой чернели Карлов мост и Влтава. Ребята держались за ним, и все время с опаской переглядывались. Вели себя они уже тише, темы тоже пошли какие-то грустные. Вечер, чешская обстановка и настроение Минги начинали действовать на всех удручающе. Чичхоль не спускал глаз с Юнхо, который уже плохо слушал, и все время наблюдал за Минги впереди. Если он смотрел на Чичхоля, то отворачивался при любом шорохе, все время ерзал и был неспокойным. Минги же полностью игнорировал происходящее вокруг и тащил всех как поводырь. Чичхоль сник. Между этими двумя что-то ломалось, и он не знал, как им помочь. Последние пару улиц все шли молча. Чичхоль время от времени останавливался, чтобы сделать фото Праги в свете электрических фонарей. Город начинал свою ночную жизнь – с пивными барами и дискотеками со старомодной американской музыкой. Когда ребята почти дошли до съемной квартиры, Чичхоль стал сбивчиво объясняться с Юнхо: — Юноя, слушай, я, наверное, погуляю еще городу. Идите без меня. — Один? — испугался Юнхо. — Не страшно. Красивый город. Такую готику ночью только и смотреть. Романтика старых европейских городов: ходишь, любуешься; озираешься, потому что гаргульи соборные на тебя странно смотрят, — рассмеялся Чичхоль. — Главное, чтобы эти гаргульи тебя не утащили абсент пить, — Юнхо улыбаясь похлопал Чичхоля по плечу. — Не утащат. Идите, отдыхайте. Присматривай за Минги, — Чичхоль бросил взгляд в сторону недовольной, чернеющей массы у Юнхо за спиной, махнул ей рукой и пошел обратно – вниз по крутому склону, осторожно ступая по булыжникам мощеной улицы. «Чичхоль, конечно, удивительный: оставаться таким романтичным и так по-детски радоваться всему, что тебя окружает. С возрастом оставаться таким сложнее», — восхищался Юнхо, пока они с Минги наспех перекусывали сэндвичами на кухне и смотрели, как в доме напротив люди с бокалами в руках высовывались из окон, чтобы покурить. Никакой город Чичхоль смотреть не пошел, догадался Минги. Слился, потому что решил, что у Юнхо отношения, и не хотел мешать. Идти Чичхолю некуда. Дай бог, если найдет какой-то хостел переночевать. Утром, в любом случае, ему придется возвращаться за вещами. О своих подозрениях Минги ничего не сказал – все еще злился. Юнхо пытался разрядить обстановку, но вскоре перестал. Спать легли в молчании. Юнхо слушал, как недовольно вздыхает Минги на диване в другом углу комнаты. Старые настенные часы мелкой дрожью отчеканивали секунды, каждая из которых становилась новым кирпичом в стене их нарастающего отчуждения. Юнхо ненавидел эти часы. Минги проснулся от того, что нос был заложен. Он по горло укутался в одеяло, и все равно мерз. Приподнялся, чтобы посмотреть – у окна, где стояла кровать Юнхо, колыхались занавески. С незакрытого балкона дул ветер. Он безжалостно завывал, и от одного его скрипучего голоса становилось невыносимо холодно. Минги встал, чтобы все закрыть. «Юноя», — он коснулся одеяла, надеясь, что Юнхо уже спит и никак не отреагирует. «Юно», — голос Минги съедала пустота, и наружу вырывалось что-то едва ли похожее на слова. Эта пустота поглощала даже мысли, потому что Минги не сразу осознал, что Юнхо не спит и уже давно на него смотрит. Свет фонаря за окном светил на лицо, и глубина глаз Юнхо от этого казалась еще более необъятной. У Минги пробежал холодок.  «Спи. Я думал ты замерз», — к лицу Минги начала приливать кровь: он ощутил горячие пальцы Юнхо на запястье. Юнхо тянул Минги к себе, но тот искренне надеялся, что в последний момент Юнхо засмеется, скажет, что это была шутка, а завтра будет рассказывать всем, как глупый Минги чуть не повелся и не поцеловал его. Когда губы и язык Юнхо коснулись его собственных, он уже не понимал, где заканчивается розыгрыш. Минги послушно следовал за движениями Юнхо, словно тот вел его. Юнхо касался волос — Минги делал то же, Юнхо вел рукой по спине — и Минги отвечал. Он не знал, как далеко можно зайти, чтобы тебя не осудили за то, что ты сделал лишнее и понял все превратно, поэтому только отражал все то, что уже делал Юнхо. Минги лежал на кровати — его знобило, то ли от февральского ветра, который задувал с балкона и качал белоснежную тюль, то ли от губ Юнхо, которые касались ключиц, впивались в шею, поднимались до ушей и вновь спускались вниз. Минги тяжело дышал, не понимал, но не решался нарушать это молчание. Казалось, все растворится, как только он заговорит. — Минги, — волшебство тишины разрушил Юнхо, — если не хочешь, скажи. — Чего не хочу? — Этого. Минги смотрел на Юнхо и боялся спрашивать. Самым простым было идти, куда бы тебя не вели. Тем более, за Юнхо, о котором Минги всегда заботился и кого точно не хотел терять. — Хочу, — голос все еще не слушался Минги. Юнхо прижался к нему и чего-то ждал. Слышно было, как все еще задувал ветер, а внизу на улице проезжали редкие машины. Настенные часы все так же отбивали ритм, в унисон которому билось сердце Минги. Он искал внутри себя ответ на то, что ему теперь делать. Он боялся, что Юнхо уснет вот так, у него на груди, и все это останется лишь тенью реальности — скелетом, запертым в этой чешской костнице. Страх разбился, когда в соборе Святого Вита пробил колокол. Его звуки влетели в комнату как июльский гром. Два тяжелых и мерных удара — знаки глубокой ночи и такой же глубокой тоски, наполнявшей Восточную Европу с ее бесконечными размышлениями о смерти. Сила этих ударов была больше самых страшных мыслей Минги. Она разрывала жуткую паутину рефлексии, в которой он трепыхался, и возвращала в реальность, где поцелуй — это все-таки поцелуй, что бы за ним не стояло. Юнхо чувствовал, как ладони Минги гладят его по спине. Но это были уже не те прикосновения: в них появилась уверенность, властность и какая-то необузданность. Для излишне осторожного и трусоватого Минги, это было несвойственно. Юнхо давно пытался вывести друга на что-то бесконтрольное, но тот до последнего следовал своему статусу слишком много думающего. Он преображался на сцене, но вытянуть из него эту энергию хаоса в повседневной жизни было невозможно. Пока он размышлял об этом, Минги уже начал стягивать с него футболку. Юнхо не успевал дышать. Как только Минги переключался с его губ на грудь и живот, Юнхо пытался отдышаться. В этой схватке он словно боролся за свое существование, за возможность просто сделать вдох и не захлебнуться страстью. Он закрывал глаза, пока Минги гладил его обнаженный пах. Юнхо нащупывал свои лежащие рядом джинсы, касался их кончиками пальцев, доказывая себе, что все это действительно происходит. Но мысли безостановочно уносили его в собор. Он видел перед собой тянущиеся крестовые своды, пытался дотянуться до них, пока его бедра касались бедер Минги. Представлял себе холодное стекло витражей, когда его спины касался чужой разгоряченный живот. И чем больше Минги распалялся, тем меньше оставалось деталей в голове Юнхо – только ощущение воздуха, пространства и неяркого света. Позднее он уже не мог ни видеть, ни слышать – все смешалось. Минги двигался так быстро, что Юнхо не успевал себя осознавать. Это было похоже на приближающуюся смерть. Когда голос сорвался, а тело сделало последний отчаянный рывок, Юнхо наконец дотронулся до тех соборных сводов, которые мучили его все это время. Под этими сводами хранился покой. Покой от того, что тело чувствует на себе обессиленного, упавшего Минги, слух ловит его тяжелое дыхание, а сердце переполнено невыносимым желанием обнять так крепко, как это возможно. Юнхо гладил волосы Минги размеренно и медленно, в такт все тем же часам, каждый удар которых отделял их от момента слияния, дальше которого они вряд ли уже могли зайти. В ту ночь Минги снился лимонад. Бессильный от летней духоты, он пил холодное стакан за стаканом. Пальцы уже леденели, но Минги никак не мог насытиться. Он буквально умирал от невозможности спастись от этой жары. Когда он проснулся, руки его были как лед, а на языке все еще держался кислый вкус. Занавески на окне не шевелились, но в комнату все еще тянуло холодом: кажется, он так и не закрыл ночью чертов балкон. Минги осторожно привстал, чтобы не разбудить Юнхо. Бесшумно ступая по высокому ворсу ковра, он неуверенными шагами подошел к балконной двери. За ней были все те же разноцветные европейские домики с разношерстными наличниками на окнах, мансардными этажами и арочными дверными проемами магазинов на первых этажах. Только все это было теперь окутано тишиной, девственной чистотой и покорностью. В Праге впервые за эту зиму выпал снег.