Плохая компания

Рута позвала в кино — я аж подпрыгнула от неожиданности. Она и Лора были старше, круче, из той самой компании, про которую мама говорила «с ними лучше не связываться», отчего связываться с ними, конечно, хотелось еще сильнее. Ну, я и связалась. Рута — рыжая, с широкими скулами, будто бы ее в детстве хорошенько прижали прессом, и веснушками, которые она не пыталась скрыть тональным кремом, как наши паникующие одноклассницы. Говорила она нарочито правильно, растягивая слова низким, чуть хрипловатым голосом, а ее ладони были твердыми, с короткими пальцами, которыми она вечно щелкала по лбу тех, кто младше и глупее. Лора же была ее полной противоположностью — высоченная, смешливая, с каштановыми волосами до плеч и длинными пальцами, которые так и норовили что-нибудь ущипнуть или похлопать по попе. Смеялась она визгливо и часто, особенно когда шутила про что-то пошлое. Я, конечно, нарядилась — новый топ, юбка покороче, духи самые дорогие из маминых. Надеялась, что maybe boys, но в холле нас ждали только они двое. Рута окинула меня оценивающим взглядом, хмыкнула — «Привет, кисонька» — и купила нам всем билеты на какой-то голливудский боевик, до которого мне не было вообще никакого дела. — Сядем на задних радях, — заявила Рута и повела нас вглубь зала, еще пустого и пахнущего старым попкорном и какой-то химической чистотой. Они усадили меня между собой, как заложницу. Лора тут же принялась щекотать мое колено, а Рута что-то бормотала про операторскую работу, которой тут, по ее мнению, и не пахло. Я нервно смеялась, не понимая шуток, и ждала начала сеанса как приговора. Свет погас — и мир сжался до размеров дрожащего прямоугольника экрана и гула саундтрека, вдавливающего в кресло. Я обмякла, готовая раствориться в этом грохоте, отдаться ему с головой. И почти сразу же на мое левое колено легла чья-то ладонь. Тяжелая, теплая, чуть шершавая. Рута. Я замерла, решив, что это случайность, неловкое движение в темноте. Но пальцы не убрались. Они лежали неподвижно, будто проверяя, не отдерну ли я ногу. Я не отдернула. Неловко как-то было. Потом ее пальцы начали двигаться. Медленно, почти лениво, поглаживая колено через тонкую ткань юбки. Справа, со стороны Лоры, послышался сдавленный хихикающий выдох, и ее длинные, гибкие пальцы опустились на мое правое запястье, лежавшее на подлокотнике. Легко, почти невесомо перебирая мою кожу, будто проверяя ее на прочность. Я сидела, затаив дыхание, пытаясь понять правила этой странной игры. Мое сердце колотилось где-то в горле, но я боялась пошевелиться, чтобы не показаться дурочкой, которая не понимает шутку. Их пальцы двигались все увереннее: Рута принялась выводить круги на внутренней стороне бедра, а Лора переплела свои пальцы с моими, сжимая их с чуть большей силой, чем нужно для простого дружеского жеста. Потом Рута пошла дальше. Ее рука скользнула под подол юбки. Шершавая кожа ее ладони прикоснулась к моей коже — и у меня непроизвольно вырвался короткий, громкий вдох. Я сама себя испугалась этого звука. Этого оказалось достаточно. Лора мгновенно среагировала. Ее ладонь, пахнущая сладким попкорном и лаком для ногтей, резко легла мне на рот, прижимая голову к плюшевой спинке кресла. — Тссс, детка, — ее шепот был обжигающе-горячим и влажным прямо в ухо. — В кино надо вести себя тихонько. Не умеешь — буду зажимать тебе рот до конца сеанса. Я попыталась слабо дёрнуть головой, чтобы сместить ее ладонь — она ведь прижимала и ноздри, дышать стало тяжело. Но Лора только сильнее вжала меня в кресло, ее хватка стала абсолютно железной. Вторая ее рука намертво приковала мою к подлокотнику. А Рута, тем временем, будто только и ждала этого сигнала, уже залезла под мой топ. Ее твердая, грубая ладонь накрыла грудь, сжала — уже без всяких прелюдий, четко, по-хозяйски, вызывая не боль, а дикий, тошнотворный стыд. Я замерла окончательно. Весь мой мир сузился до трех точек: давящая ладонь на лице, жгучие прикосновения под одеждой и бешеный стук сердца в ушах, пытающийся перекрыть звуки взрывов с экрана. Я боялась пошевелиться, боялась даже громче дышать — а что, если кто-то услышит? Увидит? Сфотографирует? Этот иррациональный страх оказался сильнее всего. Я старалась дышать крошечными, аккуратными глотками, сквозь щель между ее пальцами, и смотреть прямо перед собой, на мелькающие кадры, пытаясь уцепиться за сюжет, зачьт-то внешнее, пока мое тело медленно и методично перестает быть моим. А потом случилось странное. Сквозь одеяло страха и стыда стало просачиваться что-то другое. Теплое, предательское, пульсирующее где-то глубоко внизу живота. Грубые, шершавые пальцы Руты, сжимавшие мою грудь, вызывали уже не только оторопь — они заставляли кожу гореть, а соски твердеть под тонкой тканью топа. Я зажмурилась, пытаясь сопротивляться этому чувству, вытеснить его, но оно накатывало с каждой новой минутой, с каждым новым движением их рук. Лора, почувствовав, что я перестала сопротивляться, наконец убрала ладонь с моего рта. Я жадно, с хрипом вдохнула спертый воздух, но тут же ее пальцы, длинные и цепкие, скользнули вниз по моему животу и без раздумий юркнули под резинку трусиков. Я аж подпрыгнула на месте, и Лора тихо, с той же визгливой ноткой, прошипела Руте: — Закрой ей рот, а то сейчас опять вздохнет на весь зал. Тяжелая, твердая ладонь Руты легла на мое лицо. Не так резко, как у Лоры, а почти с нежностью, но с такой непререкаемой силой, что у меня перехватило дыхание. Ее шершавые пальцы прижались к моим губам, и от этого осознания — что это ее рука, та самая, что только что мяла мою грудь, — по телу пробежала новая, еще более жгучая волна возбуждения. Мне стало дико горячо, вся кровь будто прилила туда, вниз, где уже вовсю орудовали пальцы Лоры, настырные и умелые. Я впилась ногтями в мягкий пластик подлокотников, мои руки были свободны, но я даже не думала вырываться. Мысль о том, чтобы остановить это, казалась теперь абсурдной, какой-то детской. Все мое существо свелось к этим точкам: твердая ладонь на лице, жгучие прикосновения под юбкой и нарастающий, неумолимый комок напряжения в самом низу живота. Я потеряла контроль, и мне было страшно от этого и… пьяняще-сладостно. Я уже не смотрела на экран, я закрыла глаза и просто чувствовала, как меня разбирают по частям, и ждала, ждала этого конца, этого взрыва, который вот-вот должен был случиться. И в этот самый момент музыка в зале сменилась на лирическую, зазвучали финальные аккорды. Я открыла глаза — на экране поплыли титры. Свет не зажегся сразу, но темнота уже была не такой густой. Руки под моей одеждой замерли, затем нехотя, почти с сожалением, ушли. Ладонь Руты все еще лежала на моем лице, и я, к своему ужасу, почувствовала, как непроизвольно прижалась к ней щекой, ища последнюю крупицу этого странного, извращенного утешения. Потом свет залил зал, резкий и беспощадный. Рута убрала руку с той же небрежной ухмылкой, с какой начала все это. Они с Лорой потянулись, щурясь, будто только что проснулись. — Ну что, пошли, — Лора встала первой, ее лицо было абсолютно обычным, будто ничего и не было. Она посмотрела на меня, все еще сидящую, прижатую к креслу, с разгоревшимися щеками и, наверное, абсолютно потерянным видом. И протянула руку. Я посмотрела на ее длинные пальцы, которые только что были во мне. Внутри все дрожало от неотпущенного возбуждения и дикого, горького разочарования. Мне хотелось плакать и кричать от этой недосказанности. Я молча вложила свою дрожащую ладонь в ее уверенную хватку. Позволила ей поднять себя. Позволила Руте шлепнуть меня по бедру со словами «А ты, я смотрю, тихая, но страстная». И позволила вести себя, куда они только захотят. Лишь бы это незнакомое, мучительное томление внутри наконец нашло свой конец. Лора так и не отпустила мою руку, ведя за собой, как на поводке. Я шла, почти не соображая, куда и зачем, вся еще влажная и взвинченная изнутри, с трясущимися коленками. Где-то по дороге они купили банки с какой-то яркой, кислотной жидкостью — «для расслабления», бросила Рута, сунув одну мне в руку. Банка была холодной, жесткой, конденсат тут же вымочил мне ладонь. Я автоматически потянула из нее несколько глотков — сладковатая гадость, от которой щипало язык. Мы свернули в парк. Вечерний воздух был прохладным и густым, в нем уже висела ночная сырость. Фонари зажигались нехотя, оставляя между собой большие островки липкой темноты. Лора, не выпуская моей руки, привела нас на скамейку в самой глубине аллеи, где свет едва достигал земли, превращая нас в расплывчатые тени. Они уселись по бокам, как в кинотеатре, будто ничего и не изменилось. Принялись пить свои напитки и болтать о каком-то паре из их группы, о предстоящей сессии, о том, куда поедут летом. Их голоса были спокойными, обыденными, будто того, что произошло минут двадцать назад, просто не существовало. Я сидела между ними, сжимая холодную банку, и ждала. Все мое тело все еще гудело, все еще ныло, соски набухли и болезненно твердели от каждого движения ткани топа. И тогда Рута, не прерывая рассказа о чьей-то глупой выходке, просто обняла меня за плечи. Ее рука легла привычно, по-хозяйски, а ладонь — прямо на мою грудь, прикрывая ее целиком. Я замерла, затаив дыхание, ожидая продолжения, ждущего, что ее пальцы снова сожмутся, причиняя ту самую сладкую боль. Но рука оставалась неподвижной, просто тяжелой и теплой точкой, небрежно, как будто так и надо. Мне было мало. До тошноты, до дрожи мало. Я хотела, чтобы они снова меня трогали, чтобы закончили начатое, чтобы эту дикую пульсацию внутри наконец отпустило. Я попыталась вставить что-то в их разговор, неуверенно, скомкано, голос мой прозвучал хрипло и чужим. Лора, не глядя, на лету прикрыла мне рот ладонью — быстрым, точным движением, будто ловя надоедливую муху. — Тсс, малая, взрослые разговаривают. Ее прикосновение, краткое и властное, обожгло сильнее, чем алкоголь. Я готова была застонать, выгнуться, прижаться к ее руке, но она тут же убрала ее, вернувшись к разговору с Рутой. Оставила меня с прохладой на губах и с новой волной неудовлетворенного, яростного желания, от которого свело живот. Потом они вдруг замолчали, допили свои банки и хлопнули ими по ладони. — Ладно, пора двигать, у меня завтра пары, — потянулась Рута. — Ага, и у меня, — зевнула Лора. Она наконец отпустила мою руку и встала. — Ты домой, пупсик? Они смотрели на меня свысока. Я поняла, что они правда собираются уйти. Оставить меня здесь одну, в этом парке, с этим телом, которое все еще горело и просило их рук. — Я… — мой голос сорвался на шепот. — Можно я с вами? Они переглянулись. Рута подняла густые, рыжие брови. — С нами? Куда это? — спросила она, и в ее голосе прозвучало искреннее удивление. — В общежитие, — выдохнула я, чувствуя, как горит все лицо. — Серьёзно? — фыркнула Лора. — Там тесновато, и шумно. Тебе точно надо? — И потом, тебя дома не ждут? — подхватила Рута, но в ее тоне уже слышалась не настойчивость, а скорее игра. — Не устроят допрос с пристрастием? Они смотрели на меня, и теперь в их взглядах читалось не только удовольствие от моих мучений, но и легкое, почти профессиональное любопытство. Я снова, уже отчаяннее, замотала головой. — Никто не будет ругаться. Я… я хочу с вами. Рута вздохнула, будто делая одолжение, и махнула рукой. — Ну, раз настаиваешь… Только, чур, не шуметь и не капризничать. Поняла? Я кивнула, с облегчением и новым приступом стыда. Они повернулись и пошли, не оглядываясь, уверенные, что я потянусь следом. Так оно и вышло. Я пошла за ними, как щенок, всё так же не особо соображая, куда и зачем, понимая лишь, что обратного пути нет. Мы шли через темнеющий университетский городок почти молча. От парка тянуло сырой прохладой, а на пустых аллеях наши шаги отдавались гулко и одиноко. Я шла между ними, все еще чувствуя на губах призрак ладони Лоры, а внутри — липкое, нетерпеливое томление. Они привели меня к уставшему, старому зданию общежития, его облупившаяся штукатурка в свете редких фонарей казалась кожей больного животного. Вахтерша в стеклянной будке, толстая и сонная, даже не подняла на нас глаза, уткнувшись в экран телефона. Мы прошли внутрь, и меня сразу охватил специфический запах — затхлости, старой жареной еды и дешевого освежителя воздуха. Коридор был темным, узким и сырым, стены его, выкрашенные когда-то в веселенький зеленый цвет, потемнели и покрылись пятнами. Я позволила вести себя, не пытаясь даже запомнить путь — мы шли мимо закрытых дверей, из-за которых доносилась приглушенная музыка или голоса, сворачивали за углы, спускались на пару ступенек и снова поднимались. Это был лабиринт, и я уже понимала, что одна точно не найду дороги обратно. Наконец мы остановились у скрипучей деревянной двери в самом конце самого глухого коридора. Рута, не выпуская моего запястья, толкнула ее, и мы ввалились внутрь. Контраст был разительным. После унылого коридора комната показалась почти уютной. Небольшая, заставленная всяким хламом, но с своей маленькой душевой кабинкой в углу. На стенах — постеры с группами, которых я не знала, и гирлянды с теплым желтым светом, которые создавали приятное, интимное освещение. И пахло здесь ими — сладковатыми духами Лоры, дымком и чем-то пряным от Руты. — Ну, вот и дома, — Лора щелкнула замком. — Хочешь пить? Или, может, сразу в душь сбегаешь? — она ухмыльнулась, видя мое нетерпение, мои горящие щеки и то, как я не могу стоять на месте. Я только покачала головой, слова застряли в горле комом стыда и желания. — Нет? — Рута медленно подошла ко мне, ее твердые пальцы снова легли на мою талию, скользнули под футболку. — Тогда, наверное, пора. Но предупреждаю — придется вести себя очень-очень тихонько. Соседи спят. Я горячо, почти истерично кивнула, готовая на все, лишь бы это наконец случилось. Тогда Лора, не спеша, подошла к кровати, где в живописном беспорядке валялась одежда. Она подняла с комода смятые в тугой комок светлые трусики. — Открывай ротик, — скомандовала она мягко, но так, что не ослушаешься. Я послушно разомкнула губы. Она аккуратно, почти нежно, затолкала ткань мне в рот. Она пахла стиральным порошком и ими. Потом Рута достала из ящика рулон широкого скотча и, с характерным шелехом, отмотала пару полосок, плотно заклеив мне рот поверх тряпичного кляпа. Я не сопротивлялась. Наоборот, мои руки сами потянулись к одежде, я сама стала скидывать с себя юбку и футболку, торопясь, спутываясь, горя от нетерпения. Наконец я осталась стоять перед ними совсем голая, чувствуя прохладу воздуха на коже и их тяжелые, оценивающие взгляды. И тогда рука Руты крепко, до боли, сжала мою голую задницу, заставив меня вздрогнуть и подавиться кляпом. Я кинула взгляд на висящее в углу зеркало и увидела там жалкую, возбужденную картинку: свою худенькую фигуру с торчащими сосками, растрепанные волосы, заклеенный рот и две улыбающиеся фигуры позади. И от этого вида, от этого унизительного и пьянящего зрелища, по телу пробежала новая, еще более сильная волна жара. Они были здесь, они смотрели на меня, и сейчас начнется самое главное. Они разделись быстро, с привычной небрежностью, бросив одежду туда же, где валялись мои вещи. Потом взяли меня под руки и почти потащили к скрипучей деревянной кровати. Руки их, уже знакомые и такие желанные, снова завладели мной — грубо щипали грудь, сжимали бедра, впивались пальцами в кожу, заставляя ее гореть. Кто-то из них — Лора, кажется — схватила меня за волосы и заставила встать на четвереньки, лицом к смятой простыне, пахнущей чужим потом и духами. Я застонала, но звук утонул в тряпке, заполнившей рот, превратившись в глухой, влажный хрип. Это, видимо, показалось им недостаточным. Рута двинулась ко мне, ее тень накрыла меня с головой. Одна ее широкая, шершавая ладонь легла поверх заклеенного рта, придавила. Потом вторая — поверх первой, усиливая давление до боли. Большие пальцы уперлись в крылья носа, сжимая их, перекрывая воздух. Паника, острая и слепая, на секунду затопила все остальное. Я задергалась, пытаясь вырвать голову, но ее хватка была мертвой. В ушах зашумело, в глазах поплыли темные пятна. И так же внезапно, как началось, это закончилось. Ладони ослабли, одна убралась совсем, вторая осталась лежать на моих губах, просто напоминая, кто здесь главный. Я судорожно, с хрипом вдохнула воздух, пробивающийся сквозь ткань кляпа, и обмякла, отдаваясь их рукам полностью. Вторая рука Руты тем временем вернулась к моей груди, сжимая ее уже почти ласково. Через какое-то время, когда я уже почти забыла, что значит дышать полной грудью, Лора наклонилась ко мне. Длинными ногтями она подцепила край скотча и, с неприятным шелепом, отлепила его. Потом вытащила из моего рта мокрые, пропитанные слюной трусики. Я судорожно сглотнула, мои губы сами собой сжались, закусили нижнюю — чтобы не издать ни звука, как они и велели. Я вела себя тихо. Но они, кажется, хотели большего. Мои руки ловко скрутили за спиной чем-то мягким и эластичным — наверное, чьим-то поясом от халата. И продолжили, уже не сдерживаясь, их пальцы и ладони исследовали меня всю, заставляя извиваться и упираться лбом в матрас, кусая губы до крови, чтобы не закричать. Потом меня перевернули на спину. В поле моего зрения, расплывчатого от влаги и удовольствия, попала нога Лоры. Она стояла на колене рядом со мной, босая. Стопа ее была узкой, с высоким подъемом и длинными пальцами. Без всякой мысли, повинуясь лишь какому-то животному, рабскому порыву, я потянулась к ней лицом. Прикоснулась губами к ее коже, которая пахла мылом и прохладой. Потом провела языком по своду стопы, ощущая ее вкус — чистый, чуть солоноватый. Она вздрогнула от неожиданности и тихо рассмеялась — тот самый свой визгливый смешок. Но не оттолкнула. Наоборот, подвинулась ближе. И я продолжала, уже полностью отбросив стыд и контроль. Целовала ее пятку, облизывала пальцы на ноге, ласкала их губами, полностью отдаваясь этому новому, унизительному и невероятно возбуждающему ощущению служения. Я была их вещью. И это было именно то, чего я хотела. Память возвращалась обрывками, кусками, как будто кто-то переключал каналы в моей голове. Я осознала себя стоящей на четвереньках на скрипящей кровати. Сзади, владея мной в жестком, неумолимом ритме, была Рута. Ее твердая ладонь снова впивалась в мои волосы, заставляя меня выгибать спину, а ее другое орудие — холодное, упругое, неживое — глубоко входило в меня с каждым толчком, от которого по телу разливалась горячая волна. Я уже не могла и не хотела этому сопротивляться, мои бедра сами двигались навстречу, глубже насаживая себя на него. Перед моим лицом, в сантиметре от губ, была Лора. Она полулежала, опершись на локти, и смотрела на меня сверху вниз с томной, довольной ухмылкой. Ее пальцы легли на мою голову, нежно-властно направляя меня к себе. Я, повинуясь движению ее рук, неумело, но жадно приникла к ней языком, вылизывая ее твердый бугорок, чувствуя ее солоноватый, мускусный вкус и слыша ее тихие, одобрительные стоны. Я поскуливала сама, захлебываясь собственным удовольствием и ее соками, полностью потеряв себя в этом двойном обладании. Потом — опять провал. Резкая смена декораций. Я пришла в себя уже в тесной, запотевшей душевой кабинке. Со всех сторон на меня лилась прохладная струя воды, смывая пот, запахи и следы их рук с моей кожи. Мои руки все еще были скручены за спиной. Они стояли по обе стороны от меня, Рута и Лора, и деловито, почти нежно мыли меня. Губка скользила по спине, животу, сквозь пену шампуня чьи-то пальцы вновь и вновь сжимали мою грудь, проводили по внутренней стороне бедер, будто проверяя, все ли смыто, или просто не в силах удержаться. Чей-то язык вдруг касался моего плеча, шеи, оставляя горячий след, который тут же смывался водой. Это было что-то среднее между гигиенической процедурой и продолжением всего, что было до — я была их вещью, которую привели в порядок, не переставая ей владеть. Потом воду выключили. Меня вытолкнули из кабинки и принялись вытирать грубым, не очень чистым полотенцем, с тем же деловым, безразличным старанием. Я тяжело дышала, опираясь лбом о прохладную кафельную стену, вся еще дрожа от пережитого и от воды. — Ну что, — раздался над ухом низкий, хрипловатый голос Руты. — Поздно. Тебе пора домой, детка. Я лишь бессильно кивнула, слишком разбитая, чтобы что-то говорить или даже думать. Мне молча вернули мою одежду — помятую, но сухую. Я с трудом натянула ее на влажное тело, движения были вялыми, автоматическими. Лора вывела меня из общежития за руку, как ребенка. Я шла покорно, но каждый шаг отдавался во мне глухим протестом — мне не хотелось уходить. Совсем. Хотелось развернуться и побежать обратно, в тот душный, пахнущий ими мир, где я была не собой, а их вещью. Она, будто угадав мои мысли, прямо у выхода, под скудным светом фонаря, резко свернула в густую тень раскидистых лип. Прижала меня спиной к шершавому стволу. Вдали мелькали огоньки сигарет, слышался смех — какие-то компании расходились по общагам. — Ну что, — тихо спросила Лора, ее пальцы уже скользнули под мою футболку, легли на ребра. — Так сильно понравилось? Я только закивала, не в силах вымолвить слова, ища губами ее плечо, ее шею. — Да, — выдохнула я наконец, и голос мой сорвался на горячий, позорный шепот. — Еще… Я хочу еще. Она тихо рассмеялась, и этот звук будто обжег меня. — Закрыть ротик? — спросила она почти нежно, и ее пальцы уже легли на мои губы, готовые снова зажать их. — Да… — взмолилась я. — Пожалуйста… Ее ладонь легла на мой рот — прохладная, властная, пахнущая мылом и ее кожей. И одновременно ее другая рука полезла вниз, под юбку, ее пальцы быстро и умело нашли во мне ту самую точку, от которой у меня подкосились ноги. Она прижалась ко мне всем телом, целуя мою шею, впиваясь зубами в ключицу, а я, подаваясь бедрами навстречу ее руке, уставилась поверх ее плеча на тех самых студентов вдали. Их силуэты, их беззаботный смех — и меня, прижатую к дереву с зажатым ртом, с телом, выгибающимся в немом крике от пальцев подруги. Вот он, новый, стремительный и всесокрушающий оргазм, накатил на меня, заставив затрястись в конвульсиях, которые она ловко приняла своим телом, не убирая руки ото рта. Я просто повисла на ней, вся мокрая, дрожащая и абсолютно пустая. Только тогда она убрала ладонь. Я, все еще ловя ртом воздух, глядя на нее расплывчатыми, полными слез глазами, прошептала самую искреннюю правду в своей жизни: — Я хочу… чтобы ты так держала меня всегда. Лора снова тихонько рассмеялась — уже беззлобно, почти с нежностью, поправила сбившуюся на мне одежду, будто укладывая куклу в коробку. — Ну, это мы еще посмотрим, — сказала она легко и, развернувшись, пошла прочь, не оглядываясь, растворившись в темноте студенческого городка. А я осталась стоять под деревом, вся в себе, приходя в себя, с диким вихрем стыда, опустошения и абсолютной, животной благодарности внутри.