Кунг-фу ведьма

Геката вернулась домой к обеду, когда жара уже плавила обивку припаркованных машин, а дороги начали испаряться. Она свернула с тротуара и уверенно пошла по дорожке, нежно проводя пальцами по пергаменту конверта в кармане. Из кухни донёсся звон ложек — и внезапно смолк. Петуния появилась в проёме как привидение. Без приветствия. Без привычного поджатия губ. Напряжённая и недовольная, она щурилась на племянницу, пытаясь понять, чем заслужила такое предательство. — Стой. А ведь её тётя давно не применяла приказной тон. Геката приподняла бровь. Глаза Петунии выражали смесь брезгливости, страха и чего-то похожего на горечь. Выйдя наружу, женщина прикрыла за собой дверь, бросила быстрый взгляд через плечо, будто опасалась, что кто-то учует запах скандала. Потом — короткий кивок в сторону палисадника. — За мной. Петуния усадила Гекату на старой садовой лавке под бирючиной, будто та была не школьницей, а бомбой с таймером. — Даже не думай, что я не узнала это письмо, — голос дрожал накопившимся раздражением. Та лишь чуть склонила голову на бок, дипломатично выжидая и не перебивая. — Этот проклятый … пергамент с восковой печатью. Всё это я уже видела. Я надеялась, что история не повторится, — Петуния прикусила губу: — Что ты вырастешь нормальной. Губы Гекаты расплылись в ехидной усмешке: — Нормальной? То есть озлобленной трусливой ксенофобкой, как ты? Спасибо, но нет. На мгновение Петунию будто ударило по лицу — она отшатнулась, но злость быстро вытеснила растерянность. — Она ещё и умничает, — процедила тётя: — Думала, если тебе прислали письмо, ты вдруг стала важной персоной? Ты — неблагодарная обуза и своевольная лентяйка! Геката изобразила задумчивый кивок: — О, да. Лентяйка, которая не собирается терпеть твои нападки. И что ты сделаешь? Запрёшь под лестницей? Или отправишь куда-нибудь подальше, чтобы глаза не мозолила? Тот же холодный изумрудный блеск, что когда-то виделся ей в глазах Лили, на миг прошиб Петунию страхом. Щёки женщины пошли пятнами. Она поняла: вытерпеть племянницу до осени — невозможно. Даже до вечера. Выгнать и забыть. На этот раз — уже окончательно. Чёртовы Поттеры. — Мардж навряд ли выпишут из палаты ещё месяц-полтора, — тётя протянула это почти с удовольствием — болезнь сестры её мужа стала удобным предлогом. — Собирай свои вещи … Смешок — нервный, глухой. — … и проваливай отсюда, — холодно прошипела Петуния. — Никакого чудачества, — она сплюнула это слово как мерзость: — С Верноном я договорюсь. Геката знала: Петуния соврёт. Как всегда. Впрочем, какое ей теперь дело? — Не возвращайся, — поставив точку, женщина повернулась и, уходя, пробормотала себе под нос: — Уродка. А Геката, довольная, откинулась на спинку лавочки и предвкушала, как по-снобистски будет хвастаться перед Джеки своим новым роскошным поместьем-конурой.

***

Комната на втором этаже была наполнена щемящим светом. В воздухе витал запах старого дерева, выцветшей ткани занавесок и лёгкой пыли. Геката медленно раскладывала свои вещи по картонным коробкам. В одну отправлялись книги, несколько переполненных пеналов и стопка тетрадей с набросками — личные наблюдения и идеи на будущее. В другую — те немногие комплекты одежды, которые ей подходили. Петуния не хотела тратиться на неё и покупала сильно на вырост, но с бытовым опытом попаданки это не было большой проблемой. В третью — личная гигиена. Полотенца, шампуни, зубная щётка, простыни … Снизу доносились голоса. Тон Петунии — наигранно спокойный, почти деловой: — Просто до осени, Вернон. Ей пора взрослеть. Стать ответственной. Дом Мардж пустует, собак мы отправили в приют. А она будет следить за порядком, за садом. Научится быть хозяйкой. — В доме Мардж? — переспросил Вернон, ошеломлённо застыв на мгновение: — И с каких пор для тебя она стала недостаточно самостоятельной? — в его голосе сквозила растерянная озадаченность. — Она в сентябре отправится в интернат, — Петуния перешла в наступление, стремясь подать новость как отличную, чтобы её муж не сильно задумывался об этом: — Престижный. С проживанием. Всё уже улажено. Но тот лишь недоумевал: — Какой интернат? Что улажено? Где он? С чего такая внезапность? Повисла глухая тяжёлая пауза. — Вернон, я сказала: всё решено. Моя сестра училась там же и записала её туда ещё при рождении. Просто поверь, так будет лучше. Там она будет под присмотром. Геката, сидя на корточках у кровати, пыталась сдержать смех. Её “тётя” настолько зациклена на том, чтобы забыть о магии, что за всю жизнь так ничего мужу и не рассказала, а теперь старается выкрутиться, не раскрыв всего, будто пытаясь не пустить заразу в дом. Её взгляд скользнул по стенам комнаты — по облупленной краске, рисункам на обоях, по трещинке у подоконника. Ей не будет этого не хватать. Вернон снова заговорил, на этот раз тише, в попытке прояснить: — Это ведь из-за того письма? Пергаментного. Я его мельком увидел утром у того беспризорника. — Да, — только годы избегания неудобных тем помогали Петунии не начать плеваться ядом: — Там странные традиции. Старомодные. Всё это просто показуха, но место надёжное … Слушай, просто отвези её к Мардж. Ответом ей стали лишь удаляющиеся шаги и бессильный вздох человека, который не понаслышке знаком с толстолобым упрямством своей жены.

***

Вернон Дурсль поднялся по лестнице с лёгкой тяжестью между бровей. Летнее солнце уже разогрело окна так, что стекло в коридоре запотело от жары. На втором этаже было душно. Воздух стоял, как в сауне. Он не любил думать слишком много, но теперь его сдавливало странное ощущение — будто где-то в доме тихо сдвинулся пласт, к которому он не имел доступа. Он не был человеком глубоких чувств, но имел глубокое недоверие ко всему странному. И странными здесь казались петляющие формулировки, которыми Петуния явно намекала: "не твоего ума дело". Как будто это не он — глава семьи, налогоплательщик и человек с десятью премиями "работник месяца". Петуния всегда была немного … закрытой, особенно когда речь шла о её покойной сестре. Она редко вспоминала о ней. Ещё реже — говорила. И вдруг вся эта срочность. Это было странно, выбивало из колеи. И сердило. Он постучал — вежливо, но с долей раздражения. Ответа не последовало. Приоткрыв дверь, дядя увидел племянницу, сидящую на корточках у разобранной коробки. Вернон прочистил горло. — Собралась? — Почти, — не оборачиваясь, ответила Геката. Он кивнул, словно себе. Потом подошёл ближе и без слов поднял две из самых тяжёлых коробок. — С остальным справишься? — Да. — Ладно. Он не стал спрашивать, зачем ей было столько тетрадей. Не спросил, что за “наблюдения” подписаны на обложке. Ему, по правде говоря, не хотелось в это вникать. Он не мог и начать подозревать здесь что-то странное. Внизу, проходя мимо зеркала в прихожей, он вдруг на секунду остановился. — Хотя бы будет подальше от этого узкоглазого прохиндея, — пробормотал он себе под нос. И вышел к машине.

***

Они мчались по объездной трассе, петляя вокруг окраин Лондона, обгоняя редкие фургоны и дрожащие от ветра придорожные кусты. В салоне пахло кондиционером, дешёвым освежителем с запахом "арктической свежести" и свежевыглаженной хлопковой рубашкой Вернона. Он молчал. И Геката тоже. Мардж жила за пределами Лондона с противоположной стороны, в элитном частном секторе примерно в пятидесяти километрах от Литтл-Уингинга. На одной улице здесь умещалось не больше шести участков, каждый отгорожен от соседей с другой улицы и с боков через небольшую лесополосу, словно существовал сам по себе. Вернон украдкой бросил на племянницу взгляд через зеркало заднего вида. Та сидела с прямой спиной, смотрела в окно, держала руки на коленях. Ни жалоб, ни капризов. Ни одной попытки расспросить, уточнить или проситься остаться. Лишь лёгкая улыбка и странный блеск в глазах. Если бы он достаточно её знал, то точно бы распознал сдержанное ликование. Это странным образом действовало ему на нервы. Но этот стержень он мог оценить. — Там всё просто, — начал Вернон, вернув взгляд на дорогу: — Газон — подстригать. Цветы — поливать. Пыль — протирать. Мусор — не оставлять … — он прищурился: — У неё две ванны. Пользуйся только верхней — нижняя для собак. Не трогай там ничего. Дурсль перевёл дыхание. — Продуктовый через лесополосу на соседней улице. Из соседей там лишь полковник Фабстер напротив, но он до осени в командировке. Я буду заезжать по субботам. Сунув руку в бардачок, Вернон достал небольшую чековую книжку и протянул её, не оборачиваясь. — В доме полно макарон, консервов и крупы, — буркнул он: — Этого тебе хватит надолго. А это — только на хлеб и овощи. Он сказал это с тем же тоном, каким на работе напоминал подчинённым про отчётность, будто сама формальность могла удержать порядок на месте. — Чеки будешь показывать. Понялa? Геката сдержанно кивнула, приняв книжку. Как хорошо, что она наворовала достаточно карманных, чтобы вообще не заботиться об этом. Потом долго ехали молча. Радио трещало прогнозом погоды. Он снова бросил взгляд в зеркало. Месяца три назад что-то в этой девочке стало … другим. Он не мог сказать, что. Может, взгляд. Может, осанка. Может, она просто стала вести себя тише, чем положено в её возрасте. Только это смогло убедить его пойти на всю эту затею. Но чем больше он об этом думал вне всякой навязанной спешки, в прохладе, под успокаивающий рёв двигателя и балабольство синоптика, тем больше это всё казалось нелепым. Всю жизнь Вернон делил реальность на две части: работа — там чёткая структура, всё по плану, всё под контролем, и дом с детьми — в ведении Петунии. И пока всё было чисто, на столе — накрыто, дети — здоровы, одеты, накормлены, не кричали и получали хорошие оценки, а лужайка стриглась вовремя — значит, порядок соблюдён. В этот момент его мозг только начал догонять, насколько безрассудно он ввязался. О чём, чёрт возьми, думает Петуния? Если племянница натворит бед или кто-то узнает, их заклюют соседи, а служба опеки устроит разбор полётов. Наконец, дядя обронил, запнувшись: — И, если … если тебе что-то понадобится — там есть телефон. Он пожал плечами, сам удивившись этим словам. Как будто телефон здесь мог что-то решить. Мысли то и дело мелькали к письму. Крепче сжав руль, Вернон отказался от идеи спросить: он не спрашивает у детей. Или Петуния ему всё объяснит, или он разберётся с этим сам.

***

Вечерело. Вернон вернулся домой, гремя ключами с нарочитым усилием, словно этим звоном собирался выбить из воздуха всю неясность. В прихожей было тихо. На кухонном столе — записка: “Пошла с Дадли к Полкиссам. Разогрей себе ужин, если не вернёмся к девяти. П.” Он долго стоял, глядя на букву “П”, как будто та могла в чём-то сознаться. — Ведьма, — вспомнил он. Именно так Петуния однажды обозвала свою сестру. Не в пылу скандала, не в шутку, а с каким-то странным, застрявшим в горле уколом. Он тогда не стал уточнять. Что-то личное, сестринское, грязное, как стычка в детстве, о которой не говорят. Но теперь это слово прилипло к его памяти. Не потому, что он верил в ведьм. А потому что — кто, в самом деле, так говорит? Кто называет кого-то “ведьмой” в конце двадцатого века? Нацепив кофту, Вернон вышел во двор. Скрипнув ржавыми петлями, двери сарая поддались. Пыль стояла плотной завесой. Он включил тусклую лампу под потолком, и жёлтый свет лёг на полки со старыми жестяными банками со всякой всячиной, инструментами и кучей коробок. Но он искал самые старые. И вот, припрятанная за паллетой, нашлась одна, подписанная рукой Петунии: “Разное”. Настолько пыльная, будто о ней забыли с тех пор, как туда положили. — Вот и проверим, что у тебя за “разное”, — буркнул он. Письма, открытки, пожелтевшие от времени бумажные ленты. Несколько обрезков подарочной бумаги, какие-то уродливые дневники с блёстками. И конверты — со странными подписями, будто перьевой ручкой. Он перебирал их с лёгкой досадой — всё это казалось старым женским сентиментальным мусором. Пока в руках не оказалось фото. Вернон замер. На снимке были подростки лет семнадцати, в одинаковых мантиях и с какими-то шапочками на голове. Вот она — рыжая … на фоне какого-то … замка у озера? Он присмотрелся. Здание выглядело внушительно: башни, арки, стены из серого камня. На обороте — подпись: "Июнь, выпуск 1978." Вернон отложил снимок на верстак, поискал другие. Конверты раскрывать не стал. Но вот попался один почти разорванный. Сложив несколько выпавших клочков, он прочитал аккуратный курсив: “Дорогая Туни, я понимаю, ты всё ещё злишься, но хочу, чтобы ты знала — я правда буду по тебе скучать. Даже если Хогвартс не принял тебя …” Дурсль сморщился. Хогвартс? Это что, название школы? Почему он никогда не слышал? Петуния не смогла туда поступить? Пробежавшись по тексту, он не стал вчитываться дальше — опять сентиментальный мусор, и снова взглянул на фото. Замок. Природа. Мантии. Выпуск. Вместе со стилизованным письмом всё это выглядело … нормально. В смысле, встроенно. Продуманно. Будь он министром образования — одобрил бы. Чистая британская старая школа. Элитный клуб только для своих. Вернон медленно выдохнул и аккуратно сунул фото в карман. Стало как-то неуютно. Он хотя бы понял, что это не какой-то идиотизм — школа-то есть, но … поведение Петунии очень странно. Слишком странно. Прибравшись за собой, он вышел и плотно закрыл сарай. Нужно сделать звонок. Но сначала — ужин.

***

Поев, Вернон налил себе крепкого чая, плюхнулся в кресло, снял трубку и набрал знакомый номер Джона Тетчера — своего старого приятеля и по совместительству секретаря директора в Смелтингсе. — Это Вернон. Вернон Дурсль. Джон, ты? — А, Вернон! Рад слышать. Как дела, как дети? — Да всё как всегда. Слушай, Джон … документы ещё можно отозвать? — Ну, теоретически да, — протянул тот с усталой сдержанностью: — Но ты ведь понимаешь — обратно уже никак. Боишься, что Дадли не потянет? — Нет-нет, я про Гекату. Петуния подобрала ей элитный интернат, — опустил детали Вернон и решил на всякий случай спросить у достоверного знатока: — Ты когда-нибудь слышал про школу … Хогвартс? Секундное молчание. — Прости, как ты сказал? — Хогвартс. Частная элитная старинная школа с огромным кампусом, — и, вспомнив горы на заднем фоне, добавил: — где-то в Шотландии, в горной долине. — М-м … — голос на том конце провода стал чуть медленнее: — Не могу припомнить. — Уверен? — переспросил Вернон, нервно сжав подлокотник. — Верн, я бы сам туда своих отослал, если бы знал такую! А, поверь, если бы такая была — я бы точно знал, — усмехнулся Джон: — Так что нет, впервые слышу. … — А что с документами? Отзываю? — Эм-м, нет, не надо … — пробормотал Дурсль и быстро добавил: — Давай пока подождём. Я перезвоню. Завтра с работы вернусь и всё выясню. Спасибо. Он повесил трубку, нахмурился. Несколько секунд сидел неподвижно. Потом вдруг встал, прошёл в другой конец комнаты, и, крякнув, опустился на колени у комода Петунии. Третья полка слева. Где-то здесь она держала всё по Гекате: метрики, справки, бумажки. Он недовольно буркнул, вытащил аккуратную папку и начал перебирать документы. Свидетельство о рождении, карточка прививок … Стоп. Геката Поттер. Родилась 31 июля. — Это ж сегодня … — выдохнул Вернон. Он посмотрел на часы. Уже пол десятого вечера. Потом снова посмотрел на свидетельство. Загруженный работой, он вообще никогда не вспоминал об этом. И Петуния никогда ему не напоминала, в отличие от дней рождения Дадли. Что это за заговор?