Чужое лето

      Ветки хлестали по лицу, дыхание сбивалось, сердце колотилось в висках. Он кричал его имя — снова и снова, хрипло, до боли в горле: — Хикару! Хикару!.. Но лес отвечал только эхом.       Темнота казалась живой, и чем глубже он бежал, тем гуще она становилась. Казалось, она хочет проглотить его вместе с надеждой. Он не видел дороги, просто рвался вперёд, спотыкаясь, падая, поднимаясь, царапая руки и ноги до крови.       Он бежал, спотыкаясь на каждом шагу, и с каждой секундой ненависть к себе разъедала его изнутри. Зачем он тогда промолчал? Зачем оттолкнул его? Почему не схватил за руку, не сказал, что не отпустит ни за что? В голове пульсировала только одна мысль Идиот! Я идиот! Как я позволил этому случиться. . А если. если с ним что- то…       Ветки больно хлестали по лицу, будто лес сам пытался наказать его за слабость. Йошики рвал дыхание в клочья, грудь горела огнём, но он не останавливался. Каждый удар сердца отдавался в висках криком: поздно, поздно, поздно…       Он вспоминал вечер на набережной — дрожание Хикару, его голос, в котором скрывалась тьма, и собственное молчание. Йошики сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. «Почему я не сказал ему, что мне плевать?! Что останусь с ним, даже если весь мир сгорит?! Почему дал ему уйти?!» — мысли гудели в голове все громче с каждым ударом сердца.       Слёзы застилали глаза, но он не замечал. Земля под ногами превращалась в кашу, ботинки увязали в грязи, но он продолжал нестись, словно от этого зависела сама его жизнь. Каждый раз, когда он звал его имя, голос срывался на крик, превращаясь в хриплый стон: — Хикару! Хикару!.. Прошу… ответь…       Но лес был глух. Лишь шорохи в темноте, лишь хриплое дыхание тварей, что скользили где-то рядом. Йошики чувствовал их — чувствовал взгляд сотен глаз, полных голода. Они следили за ним, как за добычей. Но ему было всё равно. Пусть разорвут. Пусть сожрут. Только бы успеть       Вдруг Йошики замер. Лес вокруг словно вздохнул, и в тишине раздался звук — мягкий, липкий, будто чьи-то лапы месили грязь. Он поднял глаза… и увидел их.       Твари. Много. Чудовищные силуэты, извивающиеся в темноте, скользящие по ветвям, сползающие с деревьев. Их глаза мерцали тусклым огнём, устремлённым в одном направлении — туда, куда он бежал всё это время.       Йошики почувствовал, как леденеет кровь. Они шли не за ним. Они шли за Хикару.       Внутри что-то оборвалось. Лес потемнел, сердце ударило болью, дыхание стало рваным. Перед глазами мелькнули картины: Хикару, один среди этих тварей… растасканный по кускам… исчезающий в пастях. — Нет… нет… нет! — вырвалось из груди Йошики, и крик эхом прокатился по глухому лесу.       Он рванул вперёд, как безумный, перепрыгивая корни, ломая ветви голыми руками. Лёгкие горели, в горле стоял вкус крови, но он не чувствовал боли. Всё, что он слышал — это вой твари, и собственный пульс, грохочущий, как барабан смерти.       И вдруг, среди переплетений ветвей, он увидел силуэт. Хикару.       Тот стоял на небольшой прогалине, спиной к нему. Никакой спешки, никакой попытки убежать. Он снял человеческую оболочку — тьма струилась с него, как чёрное пламя, а глаза горели бездной. Вокруг уже сгущались твари, ползли, изгибались, сливаясь с тенями. — Хикару! — Йошики сорвался на крик, хриплый, отчаянный.       И побежал. Сквозь когти, сквозь пасти, сквозь ад. Чудовища бросались на него, но исчезали, едва приблизившись — точно растворялись в воздухе, разрываясь на клочья невидимой силой. Йошики не замечал этого. Он рвался к нему, чувствуя, как с каждой секундой пропасть между ними становится меньше. — Только держись… прошу… держись… — шептал он, задыхаясь от рыданий.       Но чем ближе он был, тем меньше оставалось тварей. Они разлетались в стороны, как клочья дыма, оставляя за собой лишь глухую тишину и запах крови.       Наконец Йошики вырвался на прогалину. Твари исчезли. И он увидел его.       Хикару лежал на земле. Его тело было неподвижно.       Йошики рухнул на колени рядом, пальцы дрожали, сердце готово было вырваться из груди. — Нет… нет, прошу… не смей… не смей оставлять меня… — голос сорвался, слова тонули в слезах. — Хикару! Вернись! Слышишь? Вернись ко мне!       Он сжал его холодную руку, прижал к губам, умоляя, как никогда раньше не умолял в жизни. Но лес молчал.       Слёзы жгли глаза, катились по щекам, падали на бледное лицо Хикару. Он обхватил его за плечи, прижал к себе, словно пытаясь вернуть тепло собственным телом. — Слышишь? Ты не можешь… не смей… не смей так со мной… — слова захлёбывались в рыданиях, язык заплетался. — Я… я должен был сказать… должен был…       Он гладил его волосы дрожащими пальцами, оставляя следы грязи на белых прядях, и вдруг замер, прислушиваясь. Тишина. Ни дыхания, ни биения сердца. Только холод, который пронизывал до костей. — Пожалуйста… ради всего, что было… ради всего, что ещё могло быть… не уходи… — голос сорвался, превратился в сиплый шёпот.       Йошики запрокинул голову и закричал. Крик рванул небо, срываясь на хрип, сливаясь с ветром, с глухим шорохом леса. Он кричал, пока не стало больно дышать, пока лёгкие не свело судорогой.       А потом просто опустился, прижимая Хикару к груди. Его трясло. Он то обнимал его, то начинал трясти, словно силой мог вырвать жизнь из небытия. — Вернись… ради меня… ради нас… — выдохнул он почти неслышно, губами касаясь холодного виска. — Я… не умею без тебя. Я не хочу… не смогу…       Лес стоял глухой и мёртвый, как будто сам наблюдал за их трагедией.       Йошики склонился, уткнулся лбом в его плечо. И понял, что ничего не осталось.       Слёзы текли без конца, смешивались с грязью, падали на его губы, на замершие веки Хикару. Йошики прижал его к себе, обнял так крепко, что затрещали суставы, и закричал — в небо, в лес, в никуда: — Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!!! ЧЕРТ ВОЗЬМИ, Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, СЛЫШИШЬ?!       Эхо разлетелось по глухим ветвям, но в ответ — тишина. Только шёпот ветра и далёкий треск веток, будто лес тоже замирал, прислушиваясь. — Забери всё… слышишь?! Возьми! Возьми обратно, если это хоть что-то изменит! — Йошики стиснул зубы, задыхаясь, и прижал ладони к груди Хикару, словно силой пытаясь вернуть частицу души, которую тот когда-то отдал. — Я отдаю! Я отдаю тебе себя, всё, что во мне есть! ТОЛЬКО ВЕРНИСЬ!!!       Голос хрипел, рвался, срывался на вой. Слёзы жгли глаза, дыхание сбивалось, мир плыл перед глазами, но он не останавливался. — Ты слышишь меня, Хикару?! Забери мою жизнь, забери всё, только… только не уходи… прошу…       Он повторял это снова и снова, пока голос не превратился в сиплый шёпот. И когда силы оставили его, Йошики просто обнял Хикару, прижавшись лбом к его шее, и замер. Тишина стала такой густой, что звенела в ушах.       Йошики сидел на коленях, не отпуская его. Руки затекли, пальцы онемели, но он даже не пытался разжать их. Просто держал. Безмолвно, отчаянно, как будто одно это могло удержать Хикару здесь, в этом мире.       Сколько времени прошло — он не знал. Часы потеряли смысл. Лес жил своей жизнью, а он застрял в моменте, который не хотел отпускать.       Когда первые холодные капли упали на волосы, Йошики даже не поднял головы. Дождь… Такой же, как тогда, когда всё началось. Сначала лёгкий, едва ощутимый, словно нерешительный, потом всё сильнее, пока не превратился в сплошную завесу. Вода струилась по его лицу, смешиваясь со слезами, стекая на щеки Хикару, на его мёртвенно-бледные губы.       Он всё так же сидел, обнимая его, сжав до боли, будто боялся, что ветер или вода смоют то, что осталось. Не было ни мыслей, ни сил. Только одно — не отпускать.       Дождь барабанил по листве, заглушая звуки леса, но Йошики слышал только тишину внутри. И этот холод, проникающий в кости, — не от погоды, а от пустоты, которая разрасталась всё больше.       Йошики вдруг ощутил — слабый толчок. Сердце Хикару. Он замер, не веря. Нет. Нет, это не может быть правдой. Но, прошу, будь. Наверное, мне кажется. Я сошёл с ума от боли, от усталости. Это просто игра нервов. Но толчок повторился. Ещё. Чётче.       Йошики резко вдохнул, паника разорвала грудь. Происходит то, о чём он умолял? Или он окончательно потерял рассудок? Он не помнил, как закричал — голос сорвался в хрип: — Хикару! — Йошики дрожал, как в лихорадке. — Нет, ты не смей! Слышишь?! Ты не смей уходить! Я… я отдам тебе всё, слышишь?! — его слова тонули в рыданиях. — Возьми мою жизнь! Забери её! Если это нужно, забери всё… только вернись…       Он прижимал его к себе так, словно мог силой обнять жизнь обратно. Его плечи тряслись. Дождь хлестал по спине, холод пробирал до костей, но Йошики не замечал. Только одно имело значение: это сердце. Это крошечное биение, как далёкий ответ на отчаянный крик души. Он шептал сквозь слёзы, почти беззвучно: — Вернись ко мне… прошу…

***

Тело не слушалось. Даже мысли — как тяжёлый камень, тонущий глубже и глубже.       И тогда пришёл холод. Лёд пробежал по коже, чуждый и резкий. Затем — что-то мягкое, тёплое, будто обнимает его крепко, не отпуская. Дождь. Он вспомнил, что это такое. Капли били по лицу. Я… ещё здесь?       Хикару с усилием вдохнул. Грудь пронзила боль, но вместе с ней — жизнь. Он едва приоткрыл глаза. Всё плыло, мир был размытым пятном, пока не собрался в один образ: Йошики.       Лицо, искажённое слезами, мокрые волосы, взгляд — безумный, полный мольбы. — Йо…ши… — хрип сорвался с его губ. Йошики вскинулся, как от удара током. — Хикару?! — крик, больше похожий на рыдание. — Нет, нет, молчи, не говори… Я здесь! Ты слышишь?! Я здесь!       Хикару попытался улыбнуться, но губы лишь дрогнули. Его сознание туманилось, но он чувствовал — руки Йошики сжимают его так крепко, что даже смерть не посмеет забрать его сейчас.       Тьма всё ещё обволакивала его, но теперь она была не только пустотой, а чем-то чуждым, что теряло власть над ним. Он слышал Йошики. Не просто голос — рыдание, крик, полный боли, отчаяния, любви. Каждое слово рвало его на части сильнее, чем сама смерть.       Хикару впервые за долгое время ощутил что-то, что заставило его дрожать не от холода или страха, а от чужой боли. Йошики плачет ради него. И эти слёзы — не пустые эмоции, не мимолётная жалость. Это настоящая привязанность, настоящая жизнь, которую он едва ли заслуживает. Я… я не могу позволить ему страдать из-за меня… — мысли плели паническую сеть, но одновременно заставляли сердце биться. Он почувствовал, как каждая клетка его тела отзывается на присутствие Йошики, как будто сама жизнь возвращается в него.       Холод дождя, капли на коже — всё это вдруг стало ощутимо, но теперь не как угроза, а как доказательство, что он всё ещё здесь. Он ощутил тепло рук Йошики, его дыхание, его рыдания. И впервые за долгие месяцы Хикару понял: он не одинок, и кто-то всё ещё готов бороться за него. — Йошики… — хрип вырвался с губ, слабый, но настоящий. Он попытался улыбнуться, но слёзы на глазах делали это невозможно. Каждая его мысль была пропитана болью за то, что Йошики страдает, за его слёзы, за его жизнь. И в этот момент Хикару впервые осознал: ради таких слёз стоит существовать, стоит бороться, стоит быть рядом.       Йошики сжал его ещё крепче. И чем ближе он был, тем сильнее Хикару ощущал поток собственной жизни, возвращающейся, тусклой, но настоящей. Каждое дыхание Йошики, каждый звук его рыдания — теперь это было для него маяком, который вел обратно к миру, обратно к жизни.       И в этом потоке ощущений, боли и тепла Хикару впервые позволил себе не просто выживать. Он позволил себе жить.       Йошики сжал его так, словно боялся, что если       отпустит хоть на секунду, Хикару снова исчезнет. Его руки обвивали Хикару, сжимая плечи и спину, как будто сам их объём мог удержать его душу от улетания. Каждый вдох Йошики был рваный, каждый удар сердца — быстрый, но полон облегчения, что он всё ещё рядом. — Хикару… — голос срывался, дрожал и терялся в рыданиях. — Ты жив… Ты… ты реально жив!       Он прижимал его к себе ещё сильнее, касаясь лица Хикару щекой, целуя макушку, волосы, плечо, не оставляя ни сантиметра дистанции. Каждое движение было одновременно отчаянным и нежным, как молитва. — Я… я люблю тебя… — с трудом, сквозь слёзы, выдавил Йошики. — Ты слышишь меня? Я никогда… никогда не отпущу тебя. Ни за что! Ни на минуту, ни на час!       Хикару чувствовал, как в этот момент весь мир сужается до одного ощущения: тепла Йошики, его дыхания, биения сердца рядом. Каждое слово Йошики проникало в него, растворяя остатки пустоты, разгоняя страх, выжженную боль, одиночество. — Я… здесь… — шептал Йошики, прижимая его ближе, словно хотел соединиться с ним навсегда. — Ты мой. Только мой. И я буду рядом, всегда.       Слёзы Йошики стекали по щекам Хикару, оставляя влажные следы на коже, смешиваясь с дождем, который всё ещё тихо лился. И Хикару впервые за долгое время позволил себе почувствовать это: что значит быть любимым, и что есть кто-то, ради кого стоит существовать.       Каждое слово, каждый вдох Йошики были словно нити света, что тянули его обратно к жизни, к миру, к человеку, который любит его без остатка. И он держал это крепко, позволяя впервые за долгие месяцы своему сердцу просто жить, а не прятаться.       Хикару едва осознавал, как долго оставался в объятиях Йошики. И когда рыдания начали стихать, когда слёзы смыли остатки ночного кошмара, в нём пробудилось что-то новое.       Сначала он почувствовал удар сердца — сильный, ровный, живой. Сердце. Своё собственное. Раньше он знал только пустоту, эхо чужих ритмов, холод и пустоту внутри. А теперь оно билось, будто вырываясь из груди, требуя, чтобы его услышали.       Он отстранился чуть-чуть, посмотрел вниз на свои руки. Пальцы дрожали. Руки казались… настоящими. Тёплыми. С плотью, с кровью, с нервами, которые отзывались на малейшее прикосновение дождя. Он провёл ладонью по груди — и ощутил, как биение сердца отзывается в каждой клетке.       «Я… я человек», — подумал Хикару, едва осознавая простоту и одновременно чудовищную сложность этой мысли. Всё, что раньше было частью чужой силы, мистической оболочки, исчезло. Остался он. Живой. Тёплый. Сильный в своей хрупкости.       Он поднял взгляд на Йошики. Тот всё ещё держал его так, будто боялся потерять. И Хикару впервые понял: теперь он может чувствовать, бояться, любить по-настоящему. И это чувство, как свет в ночи, обжигало, согревало и пугало одновременно.       В груди поднималась волна эмоций: облегчение, страх, радость, боль, желание смеяться и плакать одновременно. Сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется наружу. И Хикару позволил себе заплакать, не сдерживая рыдания, впервые ощущая себя настоящим, живым человеком.       Хикару дрожащими руками обнял Йошики в ответ, прильнув всем телом. Сердце билось в груди так сильно, что казалось, слышно его удар даже сквозь дождь и шум леса. Он поднял взгляд, в глаза Йошики, в которых отражалась вся его боль, страх и надежда, и сказал тихо, но твёрдо: — Я… я ни за что тебя не оставлю. Больше. Всё кончено. Я здесь. Я… я больше не монстр.              Слова вырывались из груди, будто выдыхался весь страх и пустота, что годами держали его в плену. Он прижался сильнее, чувствуя тепло Йошики, и впервые позволил себе поверить, что теперь они вместе, без секретов, без тьмы, без угроз. — Я… остаюсь с тобой. — добавил он почти шёпотом, — и больше никогда не уйду.       Йошики отпустил лёгкий вздох, в глазах блестели слёзы, а Хикару чувствовал, как между ними разливается то самое спокойствие, которого так долго ждали. Они были рядом. Живые. Человеческие. И ничто больше не могло их разлучить.       Он потянулся губами к губам Хикару, медленно, осторожно, почти растягивая момент, чтобы в нём вместилось всё: страх, боль, любовь, облегчение. Поцелуй был долгим, чувственным, без спешки, как признание, что всё кончено, всё разрешено, всё прощено.       Хикару позволил себе полностью раствориться в этом мгновении, ощущая, как тепло Йошики проникает в каждый уголок его души, заставляя сердце биться снова. Оно настоящее. Человеческие. Живое.       Дождь постепенно отступал, оставляя за собой свежесть влажного воздуха и мягкое постукивание капель по траве. Хикару ощущал каждое дыхание Йошики, каждое его прикосновение.       Их губы слились в поцелуе, долгом и тихом, но одновременно пульсирующем теплом, которое пробирало до самой сути.       Все тревоги, страхи и одиночество растворялись в этом мгновении. Мир вокруг исчезал — оставались только они двое, сердце к сердцу, дыхание к дыханию. Каждое прикосновение, каждое движение губ Йошики разливалось по нему волнами, и Хикару впервые почувствовал настоящую полноту, настоящую близость. Дождь ушёл, и мир вокруг тихо дышал, как будто сам мир позволил им быть счастливыми.