tú sabes que eres mío, mío, mío.

So you can keep looking up

I am yours

No matter that love's gone

Кубарси был молчаливым за рулём. Он, вообще, часто молчал — бывали дни, когда из него и клещами слова нельзя было вытянуть. Пара фраз утром, пара на тренировке — нет, Ламин, я не пойду с тобой пить бабл-ти, нет, не потому что я тебя ненавижу и никогда не был тебе другом, нет, и не потому что ты не отдал мне пас, — и ответ на пару видосов, хотя Ямаль кидал их десятками. Бывали дни, когда он увлеченно вступал в каждый разговор и постоянно улыбался — такие дни Ламин считал счастливыми, разве что в календаре не отмечал. Можно было тащить Кубу куда угодно, и он на всё соглашался: покататься на катере — запросто, уехать загород, чтобы Ламин мог запостить новые фотки в инстаграм — он уже собирался. У Кубарси бывали разные дни, но никогда такие, когда тишина будто придавливала к земле, вжимала в сиденье. По крайней мере, не с Ламином. Он покосился на Пау, сжимающего руль. Они не обсуждали произошедшее, и между ними не образовалось ожидаемой пропасти — оба списали это на взыгравшие гормоны и стресс; проснувшись утром постарались если не выкинуть из головы, то хотя бы отодвинуть подальше, что получилось плохо. Это Ламин говорит про себя — вытравить Пау нельзя было ни футболом, ни алкоголем. Нельзя было приказать мозгу стереть это расслабленное лицо, нельзя было просто перечеркнуть произошедшее. Нельзя забыть то, как в раздевалке все улюлюкали, когда заметили у него на плече засос, плавно перетекающий в укус — как Кубарси распахнул испуганно глаза, покосившись на него, и спешно отвернулся, натягивая на себя футболку. Явно стыдился, что так подставил Ламина — и ведь не сказать ему прямо, что для Ямаля это единственное доказательство того, что это было, и это было охуеть как хорошо. — Осторожнее, а то твои фанатки по зубам начнут вычислять того, с кем ты веселился, — Гави хлопнул его по плечу, проходя мимо, — ещё и продажи упадут. — Да знаю я, — рявкнул Ламин, поправляя бутсы, — не учи учёного. — Заедем за кофе? — спросил Ламин, растерянно теребя шнурок на спортивках. Кубарси выдохнул: медленно, плавно, и даже сквозь шум радио этот звук был различим. Казалось, что сейчас он рявкнет: «Я тебе что, личный водитель?» и вышвырнет его из машины, но этого, очевидно, не произошло. — Хорошо, — Пау завернул на одну из улиц центра, — за кофе так за кофе. — Тебе что-нибудь взять? — Ламин бросил на него тоскливый взгляд. Ну же, блять, разрушь эту стену молчания, перестань делать вид, что меня здесь нет, — Может, бамбл? — Что угодно, — Кубарси плавно остановился, убирая руки с руля, будто боялся, что рывком может выехать обратно в поток машин, — только быстрее. Ламин вышел из машины, накинув капюшон на голову. На улице пахло морем, в кофейне — свежестью и ни разу кофе. Он указал на две позиции в меню, махнул картой, давая девушке за прилавком понять намерения, и от скуки начал изучать ассортимент. Обернулся, бросив взгляд назад через стеклянные двери: Кубарси сидел откинув голову назад и размеренно дышал, будто задремал. Внутри неприятно сжалось: он знал это состояние как никто другой. Осознание собственной неудачи, которая била наотмашь, как бы ты ни старался выкинуть её из головы. Одно из худших ощущений, что ему доводилось переживать — и сейчас Пау был в нём по самые уши. Ему показалось это странно забавным: даже сейчас Кубарси держал себя в руках, не позволяя себе сорваться — Ламин бы уже крушил всё вокруг, не в силах сдержать порывы разочарования, которые всегда перерастали в агрессию. Это было странно притягательно для его горячей натуры — видеть кого-то настолько сконцентрированного и зацикленного, чьи эмоции не бурлили, выливаясь за края, а медленно кипели, пока не испарялись вовсе. До самого отеля они не говорили.

***

Бабл-ти оказался редкостным дерьмом — в Барселоне было вкуснее, хотя наверное там и комок грязи показался бы ему деликатесом. Прошёл уже час, а из комнаты Кубарси не донеслось ни звука. Ни единого. Ламин нарочно сидел возле стены, лениво листая инстаграм, надеясь услышать хоть эхо чужого разочарования, но не получил ничего. Только тишину. Написал Пау в личные — ответом послужило «прочитано». Лента на втором аккаунте пестрила заголовками про «привозника», оставляя после себя неприятное послевкусие. Вроде выиграли, а Кубарси привычной радости это не принесло, наоборот словно разграничило, выбило между ним и остальной командой раскол. Будто он к этой победе и не причастен вовсе, так, побегал по полю без особой цели и действий, а Ламин хотел кричать ему, пока не Пау оглохнет, что нихера это не бесцельное беганье, и нихера не привоз, — хотя после матча с «Интером» Кубу как током било от этого оскорбления, — что Пау у него, у них, самый замечательный и невероятный. Кричать через стену не хотелось, а идти к нему в номер было банально страшно, хотя Кубарси страх не внушал, по крайней мере, не Ламину. Тяжело было бояться того, кого ты помнишь ещё несмышленым ребёнком, ещё тяжелее бояться того, кто так умопомрачительно целуется, и далее по списку причин, почему Кубарси бояться казалось невозможным. Вообще Ямаль обычно не считал что-то невозможным. Стать самым молодым успешным игроком в команде, которая ещё недавно разваливалась на части? Раз плюнуть. Создавать инфоповоды из ничего? Ламин был в этом профи. Легко быть «сильнейшим», когда за спиной тебя поддерживают крепкие, знакомые руки, легко бежать в атаку почти на инстинктах, не глядя на соперников, зная что позади остался тот, кто подумает за него и подстрахует. Легко доверяться Кубарси из раза в раз, помня его ещё смешным малышом с огромными и слишком серьёзными глазами. Видя его рост так близко, так явно. Подмечать как он меняется, незаметно, по капле за раз, но грубеет, ожесточается от каждого комментария, от каждого заголовка, как его светлая голова забивается сказанным и как он трудолюбиво сортирует всё по полочкам и тщательно обкатывает, прежде чем согласиться или оспорить. Ламин думает об этом каждый раз перед сном. Пытается вспомнить, когда дурашливый Пау-Пау превратился в «стену» Кубарси, и не может чётко указать на временной промежуток, на отдельный момент, когда его окончательно перемолол большой, взрослый футбол, о котором они так часто мечтали, валяясь после тренировки на влажном газоне. Может, он перемолол не только Пау, но и их вдвоём как явление, выстроил между ними стену из денег и славы, и теперь приходилось заново пробиваться друг к другу. Ламин не знает. В подобных вопросах он всегда был редкостным невеждой, но твёрдо понимает одно: Куба ему нужен. Язык не повернётся назвать происходящее «любовью» — Ямаль слишком это слово презирает, слишком ненавидит, чтобы разделить его с Пау, — но он вполне может употребить нужда. Нейтрально. Не слишком броско и открыто, не слишком слащаво. Идеально вписывается в пустое пространство между ними, как недостающий кусочек пазла, оставляет иллюзию того, что они — нормальные, а произошедшее между ними — ну, оступились, с кем не бывает. — Да, так и скажу: Пау, ты мне нужен, — Ламин морщится, в дурацких тапках с кошачьими ушами, которые купил в одном из сотни магазинов, едва они оказались в Сеуле, — нет, так слишком... Лучше скажу: Пау, ты нам нужен, и этого не изменит ничего... Так тоже чересчур... Он кладет телефон в карман спортивок, шаркая по паркету, и выскальзывает из своего номера. Идёт к соседней двери. — Может: Пау, ты замечательный игрок, и мы в тебе нуждаемся. Как-то по-еблански, он же никуда не уходит, — он коротко стучит, утупившись взглядом в пол, — тогда: Пау, ты... Дверь перед ним распахивается рывком, вынуждая сделать шаг назад. Кубарси явно заспанный, а ещё слегка опухший — Ламин некстати подмечает и покрасневшие уголки глаз, и то, как Пау сопит, пытаясь согнать с лица сон. — Ты чего не спишь? — хрипло говорит он, потирая лицо. — Скорее почему ты спишь, — Ламин скрещивает руки на груди, защищаясь, — все наши празднуют. — Молодцы, — Пау зевает, пропуская его внутрь, и идёт в ванную. Его голос становится глуше, — ты почему не с ними? Ямаль открывает было рот, чтобы ответить, но понимает, что ответить ему нечего. Так и стоит несколько секунд, прежде чем упрямо поджать губы, плюхаясь на кровать. — Так все после матча сразу и поехали. Ты сюда нас повёз. — А как бы ты в отеле оказался? — Пау вынимает щётку изо рта, выглядывая из-за двери. — Зачем? — Ты ещё перед началом сказал, что тебе новые кроссовки натирают, — он жмёт плечами, снова скрываясь в ванной. У Ламина внутри что-то сжимается. Кубарси не поехал потому что запомнил, что он канючил с полчаса о том, что новая обувь неудобная до ужаса, и привёз его в отель машинально, даже не рассматривая иной вариант. Будто других опций не существовало, будто Пау единственный, кто мог позволить себе каршеринг или такси, будто дикостью было полагать, что можно попросту оставить Ламина самому разбираться со своими проблемами. Ямаль настолько привык полагаться во всём на Кубу, что перестал замечать эти маленькие ужимки, и теперь, заметив снова, не мог перестать искать их везде. А ещё Пау, очевидно, плакал. Беззвучно, как он научился ещё в общежитии Ла Масии, уткнувшись лицом в подушку, без всхлипов, просто позволяя слезам катиться вниз-вниз-вниз, срываясь с подбородка непослушными брызгами. Маленьким, Ламин умел улавливать это, а сейчас забыл, что Пау так умеет, отвык вслушиваться в ночную тишину после неудачного матча, накрывшись одеялом с подбородком, и ждать первого рваного, тихого вдоха. В темноте легко можно было принять его за обычное дыхание, но Ямаль научился различать тона, отзвуки, как сомелье различает асти от просекко, и интерпретировать их. Сейчас это казалось диковатым — насколько нужно было слиться с Пау, чтобы так легко считывать его, — но тогда это казалось почти рутиной. Их маленьким секретом, которым они ни с кем не делились и не будут, потому что подобные маленькие подробности, незначительные и нелепые, не предназначались для интервью. — Ты вообще чего пришёл? — Кубарси хлопает дверью, плюхаясь рядом. Ближе к краю, чтобы Ламину было удобнее; теперь это становится очевидным, — Тебя может отвезти? — А ты поедешь? — Ямаль поворачивается к нему, глядя на строгий профиль. — Нет. — Тогда не надо, — он перекатывается на бок, закидывая руку на Кубарси, жмётся ближе, — всё хорошо? — Да, хорошо, — заверяет его Пау твёрдо, хотя Ламин прекрасно видит что хорошо всё, кроме самого Кубы, — точно? — Точно. Не хочу никуда ехать. Лень. Пау мычит согласно, прикрывая глаза, и не говорит больше ни слова. Вроде это уже другая тишина, а Ямалю всё равно некомфортно до жути. — Какой-то ты грустный, — он разглаживает складки на футболке Кубарси кончиком пальца, не сводя с него взгляда. — Обычный. — Нет, не обычный, — резко говорит Ламин, приподнимаясь, но Пау перехватывает его, нависая сверху. — Ламин, ты чего пришел, а? — строго спрашивает он, будто собирается отчитать. Ямаль под его взглядом поёживается, — Мозги мне вытрахать? — Нет, — он отводит взгляд, — просто ты сам не свой. Думал, что если мы поговорим, тебе станет легче. — Мне не станет легче, если мы поговорим. Мне станет только сложнее, — выдыхает Куба растерянно, снова ложась рядом. Потирает переносицу, — прости, что взъелся. — Блять, Пау-Пау, если ты думаешь, что твоё раздражение сможет меня остановить, то ты не прав, — Ямаль перекидывает ногу через его бедро и обхватывает его лицо требовательно, — ты можешь выговориться. Можешь накричать. Можешь поплакать. — Ламин, что это было? Ему не нужно уточнять, чтобы всё стало понятным, но вопрос всё равно бьёт наотмашь. Спрашивать больше было не о чем, и вполне закономерно, что он поднял этот вопрос, но Ламин всё равно попытался скосить под дурачка: — Что? — Ты прекрасно понимаешь о чём я. Можно было попытаться сделать вид, что ничего не было, но не тогда, когда Пау смотрел так внимательно, не позволяя сбежать. — Ну, мы подрочили друг другу? — пробует он, и несмотря на то, что он думал об этом до этого, слова вгоняют его в краску. — Дальше? — Потом мы легли спать. — Нет, я о том, что будет дальше? — Дальше начнётся сезон и мы возьмём Лигу Чемпионов? — Нет, что будет дальше между нами? Мы просто забудем о произошедшем? Ламин подвисает. Это кажется самым логичным вариантом развития событий, но что-то в нём старательно логике противится. Кубарси как будто играет в психолога, задавая правильные, но неудобные вопросы, и сам ничего не говорит. — А ты хочешь чтобы мы забыли? — А ты? — напирает Пау. — Я не знаю, — Ламин от желания занять чем-то руки заводит отросшие волосы Кубе за уши, — ты из нас двоих самый умный, тебе и решать. — Ты предлагаешь мне решить за тебя? — Ну да. Ты всегда решал всё за меня, и меня это более чем устраивает. — Ты ведёшь себя по-идиотски, — Кубарси вздыхает, — Ламин, послушай, я не могу просто... Блять. — Нам не нужно ничего обсуждать, Пау, — Ямаль наклоняется к нему, сдувая упавшую ресничку, — пока это работает, мы не обязаны это ломать. Разве нам когда-то были нужны ярлыки? — Я не хочу просто трахаться с тобой, когда тебе будет угодно, а потом смотреть как ты зажимаешь баб по углам, — раздраженно говорит Пау, — если тебе не нужны ярлыки, найди себе кого-то другого. — Я готов тебе пообещать, что никого зажимать не буду. Тебе не кажется, что это просто немного сложно — понять, что между нами и дать этому название. Это же мы, Пау, у нас никогда ничего не было просто. — Мне не сложно сказать, что ты мне нравишься, и никогда не было. По-моему, это было довольно очевидно всё это время. Ламин замирает, как пойманное в сети животное, и неверяще смотрит на Кубарси. Он взгляда не отводит, чуть хмурит брови, и почему-то Ямаль не может отыскать в чужих глазах надежду. Будто Пау сказал это не с целью получить ответ, а потому что больше не мог молчать и держать это в себе, словно сидя внутри слова ранили его, а теперь он избавился от них, выплюнул с какой-то пустой, бессильной злостью. — Пау-Пау... Ламин убирает руки с чужого лица, глядя в стену. Сердце сиротливо притихло, понимая, что не случилось ни бури ни урагана; как лопатой по голове огрело, как мячом по лицу и ты лежишь на поле, раскинув руки, и смотришь в небо. Мир на куски не распался, никто не умер. Пау от него ответа и не ждёт: лежит смирно, буравя взглядом лампочки на потолке, и размеренно дышит. — Я... — тянет было Ламин, но что должен ответить понимает не особо хорошо, — спасибо? — Да пожалуйста. Моё удовольствие, — цедит Куба как-то обиженно. — Ну Пау, ты же понимаешь, что я не могу, — Ламин наклоняется, щекотными поцелуями осыпая его лицо, — я тебя очень-очень ценю, ты мне нужен, но... — Но ты, конечно, гетеро, и вообще произошедшее ранее — ошибка, я всё понимаю, — Куба почему-то его не отстраняет, — останемся друзьями с пометкой «почти потрахались», нормально, меня такое устраивает вполне. Буду другом со стороны жениха на твоей гетеро свадьбе с твоей гетеро невестой, даже пущу скупую слезу, причитая, как я счастлив за вас, а ты будешь читать дуа за моё благополучие. — Пау, какая, блять, невеста. Ну правда, почему ты так торопишься. Хочешь, я скажу, что очень тебя люблю, даже если это слово обычно не употребляю? Что я не могу представить себя, дурнину, отдельно от тебя? — жалобно говорит Ламин, — Это просто очень сложно для меня, ну как ты не поймёшь. — А мне, думаешь, охуеть как легко? Типа, это такое частое и обычное явление — влюбиться в сокомандника мужчину в самом гомофобном спорте в мире, и принять это со спокойной душой, когда мне всю жизнь нравились девушки, а мой восторг по отношению к тебе я списывал на твои футбольные навыки? — Давай не будем об этом, — Ямаль прижимается своим лбом к его, — пожалуйста, Пау-Пау, не трави мне душу. Ты мне дорог, для меня ты — и есть Барселона. Ламин прижимается своими губами к его, мягко и осторожно, давая Кубе шанс оттолкнуть, но этого не происходит. Пау позволяет этому случиться, приоткрывает губы и чувствует себя горько-хорошо. Но больше, всё-таки, хорошо, даже с избытком, так, что рвёт на части. У Ламина в голове белым-бело, блаженная пустота, вымело подчистую и собственные уговоры, и рациональные мысли, остался только Кубарси, пахнущий мятой и гелем для душа. Ямаль остранился, позволяя миру навалиться на него обрыками. В коридоре хлопнула дверь, на губах осталось тепло — Ламин машинально облизнул их, но никакого послевкусия Пау после себя не оставил. Реальность от которой не сбежать: Ямаль сам поцеловал Пау, и ни при чём тут ни кураж, ни победа в товарищеском матче. Ещё кусочек правды: он понятия не имеет, почему это сделал. — У нас на носу сезон, не усложняй всё еще больше, — бормочет Ламин, невинно чмокая его, — и без того несладко. — В Барселоне никогда не бывает сладко, — недовольно выдаёт Кубарси. — Ну почему же. С тобой — вполне, — сладко тянет Ламин, не сдерживая смешка, — хорошая, да? — Неплохо. В следующий раз старайся лучше. — Не расстраивайся из-за долбаёбов, — шепчет Ямаль интимно, — ты у нас самый лучший. Этого не изменить одним неудачным, по мнению кулес, матчем. Особенно когда ты на чужой позиции. Особенно когда всё стремительно катилось в пизду до этого момента. — Я понимаю, — фыркает рефлекторно Пау, — не дурак. — Когда в следующий раз я отдам тебе пас, ты же побежишь, как и всегда? — со смешком уточняет Ламин, наваливаясь на него и прижимаясь к груди. Слушает спокойное биение сердца, находит покой в этом ровном ритме. — Как и всегда, — заверяет его Кубарси, — в финале Лиги Чемпионов.