Десятка жезлов

Лицо начинает неметь от холодного ветра и мелкого косого дождя, и Ви наконец лениво, почти неуверенно, натягивает на голову капюшон, устало скользя взглядом по нагромождению металлических конструкций. Если при свете солнца трущобы Догтауна выглядели ещё более или менее сносно, то сейчас, подёрнутые сероватой пеленой непогоды, они имели довольно убогий вид. Строго говоря, они и были убогими, но водопад солнечных лучей так причудливо подсвечивал разномастные многоцветные детали этой убогости, что в итоге получалась довольно яркая, полная жизни и света картина. Дождь же словно вымывал эти яркие краски из пейзажа, их пёстрая смесь блёкла, выцветала, становилась похожей на линялую, сотню раз перестиранную ткань, на ленту древнего чёрно-белого фильма. Лишь кое-где неровно мигающий свет какой-нибудь вывески дерзко и почти вызывающе нарушал эту общую серость, разрывая её унылую однотонную гладь. Именно на одну из таких вывесок — зелёный аптечный крест — пялился сейчас Ви, мысленно прокручивая в голове события недельной давности, когда он беспомощно провалялся всю ночь в какой-то подворотне в Санто-Доминго. За прошедшую неделю Вик успел нехило так проапгрейдить его хром. Ви, правда, мало что понял из его объяснений, хоть и очень внимательно слушал, но общий смысл заключался в том, что ему должно стать лучше, а это, в конечном счёте, и было самое главное. Лучше, правда, ему не стало, по крайней мере, он этого не чувствовал. Но и хуже тоже не становилось, а это в его положении уже было довольно неплохо. Ви даже немного воодушевился на этой почве и решил рвануть «на работу» в Пасифику, несмотря на укоризненный взгляд рипера и на то, что он только-только оправился от того злополучного приступа. Но всё прошло вполне себе хорошо, в соответствии с намеченным планом. Ряды местных мусорщиков были прорежены, то, что нужно было украсть, — украдено и передано заказчику, и даже без проколов. Чистая работа. «Честная», — хочет добавить Ви, но вовремя себя одёргивает — это уже будет явный перебор. То, что честно в его системе координат, нечестно по общепринятым меркам. Тем не менее, он был собой доволен. Удручало лишь то, что ночевать придётся в Догтауне — Ви не хотел возвращаться в Найт-Сити ночью. Раньше бы это его не смутило, но теперь смущало — слишком свежи ещё были воспоминания о том, что случилось всего лишь неделю назад. Он чётко запомнил время, когда вышел в тот вечер из машины, чтобы отдышаться, надеясь, что ему от этого станет легче, — двадцать два ноль три — и каждый раз, чувствуя приближение десяти часов, ощущал смутное беспокойство. Что, если это случится с ним снова? Конечно, время здесь было ни при чём — ему могло стать плохо в любой другой час суток и при других обстоятельствах, но всё-таки именно тогда, когда вечер начинал плавно перетекать в ночь, в нём просыпалось внутреннее беспокойство, зудящее в груди и под кожей. Он начинал нервничать, волноваться. Прислушивался к своим ощущениям с исключительным и нездоровым вниманием. Иногда ему казалось, что симптомы начинают давать о себе знать, но в итоге ничего не случалось — разве что дыхание сбивалось оттого, что он пытался следить за тем, как дышит. Всё было нормально, и кроме обычного утреннего недомогания, не приводящего к серьёзным последствиям и проходящего через пару часов, с ним не происходило ничего угрожающего. Он уже начал успокаиваться, хотя всё ещё переживал, что что-то снова может пойти не так. Именно это и заставило его остаться в Догтауне на ночёвку. Он испытывал малоприятную смесь гадливости и отвращения при воспоминании о той дыре, в которой ему придётся спать — помещение на восьмом этаже заброшки было, пожалуй, не самым плохим вариантом, но Винсент не любил это место. Он предпочитал комфорт и чистоту, а этими двумя характеристиками его местное убежище явно не обладало. Ви, конечно, обустроил его так, чтобы оно отвечало минимальным представлениям об уюте, но разве могло оно сравниться с его милой квартиркой в Уотсоне? К тому же здесь он чувствовал себя максимально незащищённым и спал плохо, чрезмерно чутко, просыпаясь от каждого шороха и крепко сжимая пистолет под подушкой. Место, одним словом, было дрянное, но Ви предпочёл перекантоваться в нём, а не ехать через весь Найт-Сити домой, рискуя отключиться и потерять управление прямо на трассе. Он добирается до своего убежища в густых сумерках и поднимается на лифте с глухим вздохом сожаления. Где-то в Уотсоне Виктор сейчас заканчивает рабочий день и прибирается в клинике. Может, ему помогает Мисти. Они мило болтают о чём-то. Может быть, даже о нём. Ви мягко улыбается этой мысли. Вот бы узнать, что они там о нём говорят. Если вообще говорят, конечно. Для Вика это, неверное, больная тема. С другой стороны, с Мисти можно обсудить что угодно — даже такое. Все эти мысли заставляют Ви немедленно набрать знакомый номер и терпеливо ждать ответа, слушая мелодичное звучание гудков. — Ви!.. Молодец, что позвонил. Как ты? Чувство покоя приятно разливается в груди. Ви улыбается, чуть прикрывая глаза. — Всё хорошо, — уверенно отвечает он, — можешь не беспокоиться. — Самое лучшее, что я слышал за день, — вполне серьёзно замечает Вик. Он делает глубокий вдох, словно собираясь что-то спросить, но потом вдруг передумывает, — знаешь, я мог бы долго допытываться, насколько это твоё «хорошо» действительно хорошо, но, так и быть, сегодня поверю тебе на слово. Не хочу тебя мучить. — Спасибо, — отвечает Ви, — очень мило с твоей стороны. Какие новости? — Никаких, всё тихо. — Устал за сегодня? — Да как обычно. — То есть устал. Ты совсем не отдыхаешь, Вик… Ещё и всю прошлую неделю работал допоздна из-за того, что возился со мной. И всё это — за бесплатно. Виктор тяжело вздыхает. — Ну вот чего ты опять начинаешь? Мы ведь уже десять тысяч раз обсуждали это, Ви. Твоё нормальное самочувствие — вот единственная плата, которая мне нужна. Ты ведь прекрасно знаешь об этом. Зачем поднимать эту тему? Винсент виновато склоняет голову. — Извини, на меня находит иногда. Просто порой мне кажется, что я не заслуживаю такого отношения. — Это ещё почему? — Ты так много делаешь для меня, Вик. А я? Что я даю тебе взамен? Я же как сломанный телевизор, который постоянно барахлит, — и выбросить жалко, и кино нормально не посмотришь. Голос Виктора делается жёстким, почти недовольным. — Если продолжишь в том же духе, я тебя реально на помойку выкину, когда в следующий раз увижу. Ви глупо хихикает. — Ну, удачи, не первый раз мне выползать полуживым со свалки. Я в этом уже почти профи. Виктор пропускает шутку мимо ушей. — Ви, ты важен для меня сам по себе. И я хочу, чтобы ты был здоров и счастлив — настолько, насколько это возможно в твоём состоянии. — Я знаю, Вик, знаю, — вздыхает наёмник, в одно мгновение становясь серьёзным, — просто иногда мне бывает тяжело в это поверить. В то, что я всё ещё чего-нибудь стою. Прости меня. — Да проехали. Винсент решает сменить тему. — Я знаю, что мы виделись сегодня утром, — почти игриво произносит он, — но я по тебе скучаю. Голос Виктора мягко шуршит в ушах. — Я тоже, малыш. Если завтра выедешь пораньше, успеем позавтракать вместе. У меня первая запись на одиннадцать. — Звучит заманчиво… Знаешь, я хотел было сказать: жалко, что ты этим вечером не со мной, но я сейчас в такой дыре, что это, наверное, к лучшему, что ты далеко отсюда. Вик издаёт хриплый смешок. Они обмениваются ещё несколькими шутками и с неохотой прощаются, растягивая последние реплики и почти что скатываясь до слащавого: «нет, ты первый клади трубку». Впрочем, до этого всё-таки не доходит, хотя они совершенно не хотят прерывать разговор и молчат, висят на линии, не говоря друг другу ни слова, чувствуя, что они рядом, хоть и находятся на расстоянии километров. Сердце Винсента сладостно трепещет даже от этой благоговейной тишины, когда же Вик заговаривает с ним, прерывая молчание своим низким бархатистым голосом, Ви чувствует, как в груди ёкает, по телу разливается приятное тепло и даже убогая заброшенная квартира на восьмом этаже перестаёт казаться таким уж чудовищным местом. Когда их диалог наконец-то заканчивается, Ви продолжает рассеянно улыбаться, с нетерпением предвкушая, как встретится с рипером следующим утром. Чем ближе он подходил к концу своего существования, тем сильнее становилась его привязанность к Виктору. Он любил его всё более отчаянно и всё большим состраданием наполнялось его существо от осознания того, как много Вик для него делает и какую ради него жертву приносит. Ви совершенно не был уверен, что смог бы так же. Поэтому он почти боготворил Виктора и чувствовал себя виноватым за… Да за всё практически. За то, что попадает в неприятности. За то, что заставляет нервничать. За то, что умирает. Ему было больно жить, а Вику невольно приходилось делить с ним эту боль. Пусть даже он шёл на это по своей воле, Ви всё равно не мог отделаться от мысли, что ранит Виктора своим присутствием, хотя много раз слышал, как тот утверждает обратное. Поэтому и любовь, и привязанность его росли в геометрической прогрессии — с каждым днём всё больше, всё сильнее. Это было чем-то вроде компенсации за то, что Вику приходилось возиться с ним да и вообще просто быть с ним. Ви устраивается на ночлег на до боли знакомом старом матрасе — таком же потрёпанном жизнью, как и он сам, и похороненном под несколькими одеялами, скрывающими его убогий вид. Наёмник, не раздеваясь и не снимая обуви, валится на свою импровизированную постель — по фигу, приведёт себя в порядок завтра, когда вернётся домой, а здесь красоваться всё равно не перед кем — и постепенно засыпает. В голове всплывают какие-то картинки — подборка всего, что он видел за день: чья-то засохшая кровь на пыльной земле, следы от шин, шныряющие повсюду псы «Баргеста», местный рипер, которому Ви обещал привезти из города медикаменты, — всё мешается в кучу и всплывает одно за другим. Ви только успевает наблюдать, как пёстрые кадры его жизни сменяют друг друга в попытке мозга переварить впечатления, полученные за день, пока наконец сознание не отключается, погружая всё во тьму. Ви просыпается часа в три ночи без какой-либо видимой причины. Не понимая, что именно могло его разбудить, он ворочается на потрёпанном матрасе с боку на бок, но больше не может заснуть. Прислушивается к гудению генератора в соседнем помещении, откуда в его импровизированную спальню проникает тусклый грязно-жёлтый свет — он всегда оставлял освещение в смежной комнате включённым на ночь. Это, конечно, могло привлечь ненужное внимание, но, с другой стороны, было в то же время своеобразным знаком для остальных, как бы говорившим: здесь уже занято, ищите другое место. Да и вообще слишком мрачной казалась эта дыра в темноте, при свете здесь находиться было намного спокойнее. Но сейчас этот свет производил почему-то угнетающее впечатление. Ви досадливо сглатывает скопившуюся во рту слюну, прижимает колени к подбородку. Какое-то странное, давящее чувство распирает изнутри. Тревога. Глаза упрямо не закрываются. В голове пусто, стерильно, как в операционной: ни одной мысли, тишина — пугающая, неестественная. Ви приподнимается на матрасе, садится. Хватается руками за голову, скользит пальцами по коротко остриженным волосам. Ощущает ясно и отчётливо — что-то не так. И тут же всё понимает. Это чувство он не перепутает ни с чем. Точно так же он себя чувствовал в «Посмертии» в тот день, когда Лесли впервые позвала его помочь с заказом. У него начиналась паническая атака. «Боже, только не сейчас», — думает Ви. Переживать чувство всепоглощающего ужаса в полном одиночестве — нет уж, спасибо, этого он ещё на прошлой неделе нахлебался. Он подрывается с места, поспешно соображая, что делать. Изнутри прорывается страх, от которого сводит живот и становится тяжело дышать. Винсент выскакивает в соседнее помещение, под тот самый тусклый раздражающий свет. Всё ему кажется каким-то странным, сюрреалистичным, словно он находится внутри кривого зеркала. Каждый шорох от задувающего в пустое окно ветра бьёт по нервам не хуже пулемётной очереди. Боковым зрением наёмник улавливает какое-то движение рядом с собой, но ему только кажется, что окружающие его предметы куда-то перемещаются. На самом деле всё преспокойно лежит на своих местах, как и должно. Ви уже не знает, в чём причина этих глюков — то ли нервы шалят, то ли оптика лагает, то ли всё и сразу, одно другому не мешает, скорее, наоборот. Ощущая противно покалывающее волнение в груди, он бросается к убогому полуразваленному шкафчику, где у него организован схрон всякой всячины, которая может пригодиться. Где-то здесь должна быть аптечка с лекарствами, но пока он натыкается только на бутылки воды. Недолго думая, берёт одну, откручивает крышку и долго пьёт жадными глотками, смачивая пересохшее горло. Напившись, утирает рот рукой, отставляет бутылку в сторону, роется в ящике дальше. Спустя пятнадцать секунд, вслед за двумя ящиками боеприпасов появляется наконец вожделенная аптечка. Ви открывает глубокий пластиковый контейнер, роется в куче баночек и ингаляторов, трясущимися пальцами перебирая содержимое в попытках найти то, что нужно. «Ну где же, где?» — лихорадочно спрашивает он сам себя, запуская руку на самое дно и проклиная тот день, когда решил просто свалить всё в кучу, не удосужившись озаботиться хоть какой-нибудь сортировкой. Видимо, он не рассчитывал, что ему реально придётся посреди ночи в срочном порядке искать здесь что-то и что каждая секунда поисков будет стоить ему нервов. Он нащупывает наконец то, что искал, — вогнутый блистер с белыми круглыми таблетками — и закидывает в себя одну, запивая остатками воды из бутылки. От одного факта, что он что-то принял, уже становится спокойнее, и Ви с облегчением выдыхает, садясь на пол рядом со шкафом и прислоняясь к нему спиной. Руки всё ещё дрожат, страх всё ещё душит, всё ещё хочется метаться по помещению, словно загнанное животное, но он знает — скоро станет легче, а потому держит себя в руках, не давая сорваться на панику. Его состояние улучшается минут через пятнадцать, но даже за эти пятнадцать минут он успевает натерпеться. Его трясёт, неприятно распирающее изнутри чувство распирает ещё больше, словно кто-то в груди надувает воздушный шарик, сердце колотится. Ви сжимается в комок, прячет голову, утыкаясь лбом в колени, и, крепко сжав зубы, пытается не сойти с ума. Когда его начинает отпускать, он даже не знает, подействовал ли препарат или же просто паническая атака естественным образом подошла к концу. В конце концов, эти таблетки дал ему Вик на случай той самой «нервной» боли в груди. Насколько правильным решением было принимать их в текущей ситуации, оставалось загадкой, но ничего более подходящего всё равно не было, так что выбирать не пришлось. Как бы там ни было, главное, что стало легче, и Ви сидел уже в более расслабленной позе, чувствуя, как дрожь постепенно сходит на нет, а биение сердца возвращается к своему нормальному ритму. Страх мало-помалу растворяется, нисходит до простого беспокойства, а затем исчезает совсем. Напряжённое тело обмякает, растекается по стенке. Ви чувствует себя вымотанным, высосанным досуха, словно тягал железо последние полчаса, а не сидел в обнимку с собственными коленями на одном месте. — Как же заебало. Он произносит это вслух, и звук собственного голоса кажется ему странным, незнакомым. Слова быстро рассеиваются и теряются в тишине стен его убежища, собеседника молчаливого и беспристрастного, одинаково равнодушного к его радостям и горестям. Ви глубоко вздыхает, прикрывая глаза. Он просто хочет спокойно жить, как все остальные люди. Но не может. Такая роскошь ему нынче не по карману. Всё катится в пропасть, в ад, и обратно он уже не выкарабкается. Часы показывают без десяти пять утра. Ви надеется поспать ещё немного, но не может заснуть. Думает о том, как жить дальше. Вспоминает о Викторе, искренне радуясь, что рипер сейчас просто спокойно спит, не зная, что с ним творится, не беспокоясь о нём, а просто отдыхая после тяжёлого дня усердной работы. Вспоминает, как они мило беседовали накануне вечером. Улыбается. Думает о том, что с утра они должны увидеться и что Ви должен выглядеть нормально, а не как замученный жизнью человек. Чтобы Вик мог наконец за него порадоваться. Чтобы расслабился хотя бы ненадолго. Вслед за этим приходят другие мысли. А вдруг Вик не так уж спокойно спит? Вдруг переживает о нём, как обычно? Ви снова чувствует себя виноватым. Ещё задолго до начала их отношений он мечтал стать для Виктора чем-то светлым и радостным. Источником счастья. Кем-то надёжным, на кого всегда можно опереться. Он хотел стать звездой на небосводе его жизни — маленькой яркой звёздочкой, а может быть, даже большим ослепляющим солнцем. Но если он и был звездой, то падающей — метеором, ошмётком космического мусора, стремительно, но красиво сгорающим в атмосфере Земли. Ему суждено было быстро промелькнуть и тут же угаснуть, и угасание это было неизбежным. Оставалось только одно — пока он ещё горел, с каждым днём неизменно теряя часть жизненной силы, отдавать лучшее, что у него было, человеку, которого он любил больше всего на свете. Придя к этой мысли, Ви забывается наконец тревожным поверхностным сном, то и дело прерываемым кошмарами — живыми и яркими, словно брейндансы. Сначала ему снится, как кто-то ломится к нему в квартиру. Он слышит, как под чьим-то напором сминается дверь, просыпается, глубоко и взволнованно дыша и обливаясь холодным потом. Затем — что кто-то его преследует. Ви пытается убежать, но ноги, как назло, двигаются очень медленно. Тогда он достаёт пистолет, мучительно долго не может его зарядить — всё валится из рук — а потом вместо выстрела слышит только глухой щелчок. Осечка. Он просыпается снова, хватается рукой за грудь, где маленьким фейерверком взрывается очередной приступ страха. Видимо, таблетки, которые он принял, ни хрена не помогают при его симптомах. Он устало откидывается обратно на матрас и замечает, что снаружи уже начинает светать. Он пытается уснуть снова, ему это даже удаётся, и он даже не видит больше кошмаров, но когда просыпается, всё равно чувствует себя, как побитая собака. Он встаёт с чувством отвращения ко всему живому и мёртвому. Сам факт существования вызывает у него тошноту. Он устало идёт умываться, чтобы хоть как-то взбодриться, надевает припрятанную в шкафу чистую футболку, накидывает куртку сверху. На улице царят тишина и покой раннего утра. Кажется, ночью шёл дождь — бледно-голубое небо, подёрнутое редкими белыми облачками, отражается в зеркальной глади многочисленных луж. Одна из них — огромная, словно пруд в городском парке, — тянется вдоль дороги. Ви неторопливым шаркающим шагом — влага шумно хлюпает под подошвами кед — подходит к ней со смутным намерением взглянуть на своё отражение. Однако едва его лицо отражается в воде, как поднимается ветер и гонит по поверхности крупную рябь. Черты наёмника расплываются, искажаются, и всё, что он видит, — невнятное тёмное пятно на бледном фоне. Он досадливо отворачивается и шагает туда, где накануне оставил машину. Садится за руль, заводит мотор и долго сидит, словно в ожидании чего-то. Но ждать нечего, поэтому он трогается с места, направляясь в сторону КПП. ‎Он вспоминает о Викторе и думает о том, что меньше всего на свете хочет сейчас его видеть.