По показаниям сердца

«Сердце не лжёт, но иногда оно говорит слишком тихо, чтобы его услышать.» — Здравствуйте. Присаживайтесь. —сказала она, указывая на стул напротив стола. — Вы на повторный приём? Я села, сжав прохладные ладони на коленях. — Да… Раиса Аркадьевна открыла карту, но смотрела не в неё, а на меня. Внимательно. Пронзающе. — Что вас беспокоит? — Сердце. — Какого характера боль? Колющая, режущая, тянущая… или может быть ноющая? — её голос тянулся медленно, почти лениво, словно проверяя, насколько далеко можно и стоит ли зайти. Я не ответила, мои щёки покраснели, а тело предательски выдавало дрожь. Она поднялась, обойдя вальяжно стол, покачивая своими округлыми аппетитными формами, и остановилась рядом. Наклонилась чуть- чуть ближе, так что её прекрасные уста находились на уровне моих сухих губ. Грубо нарушая моё личное пространство, она неожиданно взяла мою руку - уверенно и одновременно мягко. Пальцы тесно сомкнулись на тонком запястье, подобно капкану, затем же она аккуратно прижала мою дрожащую ладонь к моей же пылающей груди. — Прислушайтесь, — сказала тихо. — Слышите? — Испытывающая… — выдохнула я. — Оно будто бьётся слишком громко. Она не отпускала руку. Считала. Долго. Профессионально. В кабинете повисла плотная тишина - такая тишина, в которой каждый удар сердца отдаётся в уши. Она, будто было едва раскалённым углем, отправляла пепел по артериям. Я тяжело сглотнула, поддаваясь странному ощущению, чувствуя, как дыхание сбивается, а её пальцы остаются всё на том же месте. Неподвижные. Внимательные. Влекущие. Требовательные. Даже я бы сказала... Настойчивые. Я почувствовала, как кровь отхлынула от головы, оставив после себя холод, сменив удар сердца лёгким звонком в ушах. — Как долго беспокоит? — наконец уточнила она. — После последнего приёма. Сначала было терпимо… а теперь — нет. — Чем вы занимались после? — Ничего особенного. Пришла домой, выпила полбокала красного… — я замялась. — Хотела забыть. Утопить это внутри. Но не вышло. Всё вернулось. И, кажется, в двойном размере. Раиса Аркадьевна едва заметно улыбнулась уголком пухлых губ. — Почему сразу не записались ко мне, мм? — Испытывала сердце на прочность. — Хм… как любопытно. И каков итог испытания сердца? — Итог сидит перед вами. Испуганный. — Отчего же? — От волнения. С этими словами, она, вероятно что-то поняв или почувствовав, отпустила мою руку, снова облокотившись на стол. При этом на коже осталось странное послевкусие - одновременно холода и тепла. — Волнение лечится, — сказала она, закрывая карту. — Вот только… не у всех хватает выдержки дойти до конца курса. С этими словами она поднялась, обошла стол, и мягкие шаги утонули в ковре. Я услышала, как едва шуршит ткань её халата. Этот звук казался неожиданно... интимным. — Ложитесь, — спокойно сказала она. — Спинка кушетки опускается. Я подчинилась, что мне ещё оставалось.. Потолок был слишком белым, слишком ровным, взгляду не за что было зацепиться. Раиса Аркадьевна встала сбоку: не нависая, но и не отдаляясь. — Сейчас будет холодно — проговорила она с какой-то холодно-профессиональной интонацией. Кончики умелых пальцев коснулись запястья. Холодно не было. Было сосредоточенно. Слишком тщательно и снова неоспоримо... внимательно. Она считала пульс дольше, чем требовалось, я даже успела поймать себя на том, что задерживаю дыхание. Что для меня в целом было непривычно. — Вы всё время пытаетесь быть сильнее, чем есть, — произнесла она негромко. — А сердце этого не любит. — А что же оно, по вашему, любит? — спросила я, не открывая взгляда от прекрасных тёмных глаз. Казалось, пауза затянулась. Давление пальцев ослабло. — Честность. И режим, — наконец промолвила она. Я тихо усмехнулась. — Звучит скучно. — Лечение редко бывает захватывающим, - ответила она, и в голосе мелькнуло тепло. — Зато эффективно. Она отошла, сделала пометку в карте, затем снова приблизилась. — Я назначу вам курс. Ничего опасного. Но с одним условием. Я открыла глаза. — Каким? Раиса Аркадьевна посмотрела прямо - без улыбки, без нажима, так, как смотрят, когда не торгуются. — Вы перестанете испытывать себя на прочность в одиночку. И если станет хуже — придёте сразу. Не через полбокала вина. Не через ночь. Сразу. Я кивнула. Почему-то это оказалось самым трудным движением за весь приём. Она закрыла карту и уже у двери обернулась: — Следующий приём будет через неделю. Если, конечно, у вас хватит выдержки продолжить курс. Когда я уже тянулась к двери, взгляд вдруг зацепился за мелочь, которой раньше не замечала. На краю стола стояла фарфоровая чашка без блюдца, с тонкой трещиной, уходящей от края вниз. Не новой трещиной: она была потемневшей, прожитой, как шрам, который не прячут. В чашке остался чай. Остывший. Поверхность была неподвижной, но я почему-то ясно представила, как Раиса держала её ладонями, не для тепла, а чтобы занять руки. Чтобы не делать ими ничего другого. Я подумала, что эту чашку легко заменить. И что она почему-то этого не делает. Когда дверь закрылась, образ остался со мной. Тонкая линия на белом фарфоре. Не опасная. Не красивая. Просто след, который не мешает пользоваться вещью, но уже не позволяет забыть, что она однажды дала трещину. И я вдруг поняла: в следующий раз я буду смотреть не на Раису. Я сначала посмотрю - стоит ли эта чашка на своём месте. Потому что если её не будет… значит, что-то всё-таки решилось.