Мальчик с душой скрипача

SYML — Where's My Love

      Новый день Теодор встречает в Варшаве. Утро серое, хмурое, словно сама природа противится тому, что происходит на этих землях. Он, потягиваясь, встаёт со скрипучей кровати, накидывает на тело халат и шагает в ванную, чтобы умыться, взбодриться ледяной водой и сбрить выступившую за последние два дня щетину. Проводит рукой по колючей щеке и вспоминает, что у Фридриха лицо всегда было гладко выбрито. По крайней мере, прежде. Они же не виделись почти год.       Теодор не позволяет скребущей тоске окончательно вогнать себя в уныние. Причин для дурного настроения и так немало. Хватает тех ужасов, что он видит в захваченной Немецким рейхом Польше. Он мог бы выбрать спокойную жизнь, писать скучные статьи, сидя в небольшом кабинете газетной редакции, но предпочёл стать военным корреспондентом. Теодор не жалеет, и не только потому, что освещает действительно важную тему, показывает неприглядную изнанку нацистской Германии. Если бы не эта работа, он бы не приехал однажды в маленький бельгийский городок под названием Химворде. И не встретил бы Фридриха…       Он заканчивает немудрёный завтрак — овсянку на воде, поджаренный тост и чашку дрянного кофе, когда в дверь стучат. Хозяйка дома, который Теодор снимает, спозаранку ушла, и он сам открывает дверь. На пороге стоит мальчишка-рассыльный, с виду лет десяти. Наверняка он старше, просто от недоедания плохо растёт.       — Мистер Эйвери, вам письмо. — Мальчик протягивает конверт, и Теодор, не задумываясь, принимает его. Видит подпись на пожелтевшей бумаге, и сердце бьётся быстрее.       — Подожди минуту, — просит он и идёт вглубь дома, прижимая конверт к груди, как величайшую драгоценность. Но вскоре возвращается, и в протянутую ладонь рассыльного опускается серебряная монета. Лицо мальчика сияет восторгом и недоверием при виде такого богатства. Он поспешно говорит слова благодарности и убегает. А Теодор, так и не выпустивший конверт из рук, направляется в спальню, где его точно никто не потревожит, и распечатывает письмо.       «Mein Schatz», «моё сокровище». Как обычно, послание начинается с этих слов. В нём строки, написанные аккуратным почерком с лёгким наклоном вправо, как у примерного ученика. В нём — слова, что полны нежности и печали из-за долгой разлуки.       «Как твоё здоровье?» — спрашивает Фридрих. Заботится, как обычно, хотя сам может погибнуть в любой день. Жив ли он в эти минуты, что Теодор читает его письмо? Неизвестно. Чудо, что оно вообще дошло. В прошлый раз Эйвери говорил, куда едет, где собирается остановиться, но письмо могло не дойти или прийти уже после его отъезда. Он не задерживается дольше пары-тройки месяцев на одном месте, путешествуя из одного города в другой. Только развлекательной поездкой это назвать нельзя. Теодор за последний год столько чужого горя повидал, что хватит и на сотню жизней.       Он думает о Фридрихе, о его душе, такой чистой. Потемнела ли она, обагрились ли его руки кровью? Теодор хотел бы надеяться, что это не так. Не потому, что иначе разлюбил бы, а ради него самого. Но проклятая война никого не щадит, коверкает жизни и души, и его надежды могут оказаться напрасны. И всё же в строках письма, согревающих даже в это пасмурное холодное утро, столько тепла, столько нерастраченной любви…       «Каждую ночь перед сном я молюсь не о том, чтобы встретить рассвет. Я молюсь, чтобы снова взглянуть в твои глаза, снова обнять», — пишет Фридрих, и Теодор вновь видит перед собой того же светловолосого юношу, который обнимал кошек, невзирая на аллергию на них, и лучше умел обращаться со скрипкой, чем с оружием. Его Фридрих не приемлел насилия и меньше всего желал стать солдатом, прославляющим пулями и кровью свою страну.       Они ведь хотели сбежать вдвоём, ещё из Бельгии. Лоуренс пытался им помочь, но не получилось. Спохватились, засекли. Фридрих не рассказал, какое наказание потом за это последовало. Говорил, что с ним всё в порядке. Но Теодор слишком хорошо знал его, чтобы понимать, что это не так.       Они могли сейчас быть вместе, вдвоём уехать в Штаты. Они могли быть счастливы, но теперь раздельно, не просто далеко от друга — по разные стороны. Отчасти поэтому Эйвери остаётся в Европе. Он не может жить в мире и спокойствии, когда где-то в гуще войны бьётся, обливается кровью родное сердце.

***

      Спустя месяц ему приходится уехать, на этот раз — во Францию, тоже оккупированную нацистами. Путь из Варшавы до Парижа оказывается непростым, один раз Теодор едва не схватывает пулю. А ещё ему приходится сменить имя, ведь молва об американском журналисте Теодоре Эйвери, путешествующем по Европе и описывающем преступления фашистской Германии, расходится всё дальше. Он яростно пишет о кровавой изнанке гитлеровского режима. А потом убирает в сторону печатную машинку, черновики статей и принимается за очередное письмо немецкому солдату, которого в другой жизни назвал бы кем угодно, но не своим врагом. Впрочем, и в этой тоже.       Он проходится по улицам Парижа, видит вдалеке Монмартр и Эйфелеву башню и пытается не задерживать взгляд на красных флагах с чёрно-белой свастикой. Он думает: как можно всей душой ненавидеть рейх и в то же время беззаветно любить того, кто сражается в его славу? Но сражается ли? Если да, то скорее с дулом у виска. Теодор верит — хочет верить — что иначе не может быть.       Он представляет, как мог бы гулять с Фридрихом по этим улицам, и на стенах не висели бы фашистские флаги, и люди не прятали бы испуганно взгляд, и вокруг звучали бы музыка и смех. И Фридрих был бы не в военной форме, а в костюме с иголочки, и на его пальцах были бы мозоли не от приклада, а от смычка. И познакомились бы они совсем иначе — на концерте, который давал известный скрипач Фридрих Блумхаген. Теодор приехал бы в Париж не как журналист, а как беззаботный турист. Они гуляли бы, лакомились в кафе круассанами. Делали бы вид, что просто друзья, не смея даже взяться за руки, но были бы вместе. А ночью, за закрытой дверью, могли бы больше не сдерживать истинных чувств…       Теодор думает об этом, распечатывая очередное письмо от своего мальчика с душой не солдата, а скрипача. Чернила в одном месте слегка потекли, будто на бумагу капнула слеза. Теодор читает и не может сдержать слёзы, когда читает слова Mein Schatz.       Он так невыносимо скучает. Он не знает, когда закончится эта война, но надеется, что после они смогут быть вместе.

***

      Теодору всё-таки приходится вернуться на родину. После того, как в Париже узнали правду о нём и подстрелили, он едва не погиб. Начальство настояло, чтобы он приехал обратно в Штаты. Когда же Эйвери стал упираться, пригрозили лишить финансирования. Пришлось подчиниться, так как умереть с голоду в чужой оккупированной стране совсем не хотелось. К тому же, приходилось признать, так было разумнее. Фридриху он всё равно ничем не мог помочь на расстоянии. А писать ему письма Теодор вполне мог из дома.       Месяц, другой… Нового письма всё нет. Эйвери понимает, что Фридриху может быть не до этого. Только сердце сжимает от тоски и тревоги, только страшно от неизвестности. И когда письмо наконец приходит, Теодор поначалу вздыхает с облегчением.       Но оно не от Фридриха, это вскоре становится ясно. Ему пишет Курт, сотоварищ Блумхагена по оружию. Руки Теодора дрожат, и он обессиленно опускается в кресло. Закрывает глаза, и под веками закипают слёзы.       Фридрих погиб, как пишется — во славу Немецкого рейха. А на самом деле — просто ещё одна загубленная жизнь. А на самом деле — кому-то очень дорогой человек, одним существованием делавший жизнь светлее. А теперь его нет…       «Перед смертью он просил передать, что любит вас больше всего на свете. И ни о чём не жалеет, раз судьбе было угодно вас свести, пускай ненадолго. Лишь об одном жалеет — что не увидит своё сокровище снова».       Теодор тяжело поднимается, потирает колючую щёку и наливает себе коньяк. Он думает, что однажды будет легче. Однажды он сможет вспоминать Фридриха лишь со светлой улыбкой. Но это произойдёт ой как нескоро.       А пока Теодор достаёт стопку писем, что начинаются со слов Mein Schatz, и перечитывает их одно за другим, зная, что нового больше никогда не получит.