Золотая тьма

— Что, Сайлас, снова сидишь пишешь? — к парнише подошёл молодой человек. Юноша дёрнул лисьим ушком, а после поднял голову, посмотрев на подошедшего.        — Угу. — только и ответил он, едва махнув хвостом.        — А-а-а, вспомнил. Ты же к конкурсу поэтов готовишься, вроде как… Ну, что, получается? Дашь почитать?        — Нет, не дам. Но всё у меня получается.        — Не будь таким хмурым. Я ведь по-дружески прошу. Ну, прочитаешь хоть один?        — …Только один и только тебе. — и парниша, перелистнув пергаменты, начал читать стихотворение о том — как прекрасна пустыня ночью, как лунный свет превращает песок в подобие звёздного моря и как прохлада, что как одеяло, накрывает жаркие просторы.        — Это очень классно, хоть я и ничего не мыслю в подобном. Нам, громилам, привыкшим к постоянным сражениям, тебя не особо понять, так что… Но я всё равно буду верить в то, что ты победишь. Не забудь только припасов побольше взять. До ближайшего города — ох-хох как долго идти. — и он, наконец, ушёл, а Сайлас продолжил писать, порой прикрывая глаза.              Сторонние шумы — пронзительные крики играющих сородичей, шуршание ящерицы по камням — не мешали Сайласу. Они были подобны краскам на некоторых каменных изваяниях. Он ловил их и аккуратно вплетал в повествование, и от этого мир вокруг его героя становился будто реальнее. Вот так же, оглушительно и весело, должно было шуметь празднество в одном из кланов, куда забрёл его «герой». Он — путешественник, бесцельно ищущий смысл в его бренной жизни. И порой, останавливаясь в разных местах, он на миг задумывался о том — а что было бы, случись то или иное событие иначе, а может и вовсе бы не случилось.              В другие разы Сайласу нужна была тишина и он убегал к местам, где находились коконы пауков. Ему нравились эти создания, не смотря на их рост и порой пугающий вид. В одном из таких мест он однажды спас ещё совсем маленького паучонка от чудовища. И в знак благодарности, семейство паучка позволило ему оставаться в их пещере, но Сайлас не любил оставаться в долгу, потому приносил им что-либо вкусное или например ту же воду, которую пауки тоже любили испить.              Бывали моменты, когда Сайлас ловил себя на мысли, что пауки кажутся ему куда ближе, чем его клан. Порой, сидя в полутемной и прохладной пещере, он мог быть собой и не выдавливать из себя слова или казаться весёлым, что не приносило ему радости. Мало кто из его сородичей слушал его стихотворения, предпочитая отправиться на охоту или остаться в клане и присматривать за будущими войнами.              Вздохнув, Сайлас посмотрел в небо — где-то далеко от них сияет огромное солнце, что дарит им свои жаркие объятия, к которым они достаточно хорошо приспособились.              С того разговора прошло несколько оборотов солнца и вот — несколько товарищей из клана собрались в город Сайлас попросился с ними. Они согласились.              И теперь Сайлас, устроившись поближе к подобию окна и держа наготове пергамент с угольком, привязанным к палке, чтобы в любой момент записать то, что он увидел, а чуть позже, уже в более уединённой обстановке — он напишет стихотворение. Однако вдохновение всё не приходило и не приходило, пока они не добрались до небольшого городка, в котором и проводился тот самый конкурс.              Правда, когда конкурс только-только появился, то мало кто вообще решался в нём участвовать, но спустя много лет — участников было пусть и меньше, чем во время сражений на Арене солнца, но всё равно были. И Сайлас решился участвовать в этом году.              Когда только появилась об этом весть — он мигом отправил заявку. Награда была достойной — возможность отправиться за пределы пустыни и прославиться! И пусть в его планах никогда и не было такой возможности — простого участия ему было вполне достаточно.              Длился конкурс не долго — три дня, после которых судьи объявляли результаты и после раздачи наград — завершали. Да, достаточно скромно, но для некоторых это было куда лучше, чем смотреть на кровавые бои между кланами. Среди таких был и сам Сайлас, что предпочтёт просидеть весь день в пещере с пауками, чем смотреть на то, как едва ли не на смерть сражаются между собой громилы. Из-за таких ужасов, он мог долго не спать или тихонько плакать, прижимая к себе хвост.              Они поселились в небольшой таверне, откуда был неплохой вид на небо, что успокаивало его не хуже пещеры с пауками, что бесшумно ползали по стенам, плетя коконы и паутины, одну из которых тот спасённый паучок посвятил ему, превратив в подобие гамака.              Сайласу сообщили, что они прибыли на день раньше, чтобы всем было комфортно. К тому же ярмарка, на которую они приехали, начиналась самого утра, а потому требовалось не малое терпение, чтобы дождаться её. Сайласу такая идея нравилась, потому то он и согласился.              Утром следующего дня Сайлас, прижимая к себе стопки пергамента, бежит в сторону дома, в котором и принимали работы. Жаль только, что он находился практически на другом конце города, однако Сайлас не отчаивался и спешил, порой случайно сталкиваясь с прохожими.              Однако один из них и сам резко толкнул его, от чего его рукописи вылетели из его рук, а ветер начал разносить их в разные стороны. Сайлас стал ловить их, порой прося прохожего, если тот поймал лист, вернуть. И чаще всего так и происходило, но кроме одного, что, внезапно вылил ему что-то в лицо. В начале Сайлас подумал, что это простая тёплая вода, но когда но когда жидкость начала жечь, он понял, что ошибался…              То была не вода. Сначала было просто тепло, будто в воде в оазисе, а потом — резкая, точечная боль в глазах, будто в каждый воткнули по раскалённой игле. Сайлас зажмурился и закричал, но ужасное жжение только усилилось, будучи запертым под веками.              Лицо горело, но больше всего страдали глаза. Казалось, внутри глазных яблок закипает вода для супа. Мир постепенно превращался в мутную белую пелену, сквозь которую проступали размытые пятна света и теней, искажённые до неузнаваемости.              Он почувствовал едкий, удушливый запах, от которого перехватило дыхание. По щекам что-то текло, но это была не простая жидкость — она обжигала кожу тонкими струйками, оставляя на ней красные, воспалённые дорожки, не разъедая до кости. Агония сосредоточилась в глубине глазниц, будто ему в череп залили расплавленный свинец.              Сайлас упал на колени, пытаясь рукавами протереть лицо, но любое прикосновение к векам было невыносимым. Слепота наступала стремительно и неумолимо, смывая краски мира, оставляя после себя только боль и ядовито-белый туман…              Вскоре сородичи Сайласа нашли его лежащим на дороге, а вот листы, с которыми тот уходил — они не обнаружили. Прохожие либо молчали, либо говорили, что не увидели лица вора. Сайласа быстро отвели к лекарю, что постарался более-менее обработать лицо, а после завязал глаза.              И вот — Сайлас пришёл в себя, вот только его встретил не привычный свет солнца, а тьма, к которой он не особо привык.        — Ты очнулся! — услышал он голос друга и повернул голову в его сторону, но было не понятно — близко тот или далеко от него. Казалось, что мир перестал иметь границы. — Как ты себя чувствуешь?        — А что со мной случилось? Почему я ничего не вижу? И где мои рукописи?!        — Тише-тише… — друг взял его за руку. Послышался скрип кровати. — Мы нашли тебя одного на улице. Ты кричал и хватался за лицо, вот только кто-то прыснул в лицо яд… Точнее сказать тебе в глаза. И…теперь твои глаза…        — Нет… — с хрипом вырвалось из груди Сайласа, а тело пробила мелкая дрожь. Глаза неприятно защипало, и это жжение, знакомое и ужасное, стало последней каплей. Оно было физическим подтверждением того, что его мир не вернётся.              И принимать правду он отказывался. Он не верил в то, что с ним происходит сейчас — когда до конца приёма работ оставалось совсем немного, а после их не принимали, так ещё и его тексты были кем-то украдены… Весь мир, что был соткан в прекрасный светлый ковёр — разорвался на множество мелких лоскутков, что медленно падали во тьму…       

* * *

             Из-за этой ситуации всей их группе пришлось задержаться на неопределённое время в городе. Сайлас извинялся перед другом и своими сородичами, на что большая часть отвечала «да всё в порядке, главное, что жив остался», но эти слова неприятно ранили, от чего он решился научиться чувствовать мир, стараясь ориентироваться по звукам и ощущениям и немного даже по запаху.              В первые несколько дней Сайлас отлёживался, медленно привыкая к своей судьбе стать слепым. Аккуратно и постепенно, не без помощи друга Диего, он изучал предметы — в начале что-то маленькое и пробовал угадывать, продолжая лежать в постели. Врач бережно менял ему повязки, после снятия которых свет приносил ужасную и будто режущую боль, от чего Сайлас с силой сжимал одеяло и шипел, прижимая уши к голове. Врач относился к этому с пониманием, потому не ругал пациента за такое поведение — главное, что не бесится и не рушит всё вокруг — и уже хорошо.              Диего редко навещал друга, рассказывая о том, что происходило в городе, в клане, да и в целом в жизни. Сайлас представлял это себе и едва заметно улыбался — хоть кто-то видит этот прекрасный мир, не то что он… Порой Сайласу хотелось взять в руки уголёк и написать хоть что-то, но в то же время он понимал — он даже нащупать буквы не сможет, ведь уголь не оставляет вмятин или чего-то подобного.              И вскоре Сайласу разрешили встать с постели. Радости у фенька не было предела, потому он сел, а после попробовал встать, но ноги не послушались его и он чуть не упал, благо Диего оказался рядом и поймал друга. Так впервые за долгое время Сайлас засмеялся.              Повязку Сайлас предпочитал носить постоянно, а Диего, поддерживая друга, изредка выгуливал его — в начале все ограничилось комнатой, потом перешли на коридоры больницы, а когда Сайлас научился без проблем доходить до выхода, то и на улицу выпускали, но под строгим надзором врача и друга.              Диего купил на рынке специально для Сайласа трость, благодаря которой друг мог спокойно гулять и не бояться обо что-то запнуться. Правда и в тот первый раз Сайлас очень волновался и тянул по привычке руки, но потом останавливался и, едва стуча концом палки — находил тот или иной предмет.       

* * *

             И вот, наконец, наступил тот день, когда Сайлас смог вернуться в свой клан. Диего шёл вместе с ним, придерживая того за плечи и не давая случайно не туда уйти.              Вскоре Сайлас вернулся в своё племя. Он всё также носил ленту на глазах, не решаясь снять её, ведь не хотел, чтобы что-то такое ужасное хоть кто-то увидел. Диего и тут помог ему адаптироваться, только на этот раз всё получилось намного быстрее, что удивило не только друга, но и самого Сайласа. Всё-таки он оказался в родном и знакомом не первое время месте — так чего он может бояться? Однако Диего всё равно настоял на том, чтобы раз в несколько дней навещать его с чем Сайлас согласился.              Однажды, дождавшись ночи, он решил прогуляться до ущелья, где и жил его паучок. Сайлас, полагаясь на палку, свою память и запахи, медленно пошёл, взяв с собой по привычке пергамент и подобие карандаша. Идти пришлось долго и медленно, однако то же ощущение прохладного ветра и тихого шипения песков — перенесло его в прекрасное время, когда он видел окружение… Тяжкий вздох — он настолько сам себя ругает, что порой забывает о том — кем является и теперь его походка стала чуть увереннее, а желание встречи стало топливом, чтобы быстрее дойти до нужного места.              Он медленно подошёл к ущелью из которого слышалось тихое шуршание, а вскоре кто-то начал трогать его лапками, начиная пищать.        — И тебе привет, малыш. — Сайлас вытянул руку и чуть присел и голова паучка сама потёрлась об неё. — Прости, что меня так долго не было. Произошла одна ситуация… Я теперь не смогу увидеть тебя.              Послышался писк, а после лапка потянула его за руку и куда-то повела. Сайлас вёл палкой перед собой, нервно постукивая ею о камни, едва успевая улавливать отзвук, чтобы понять рельеф. Так он понял, что паучок вёл его в их общую пещеру. Сайлас замер у входа, а после, ударяя палкой по окружению и ориентируясь по звуку и своей памяти он смог дойти до гамака, на который бережно сел. Он стал будто плотнее, что ли. Или он всегда был таким?        — Спасибо за заботу, малыш. — похвалил Сайлас и вновь протянул руку. Паучок радостно, будто собачка, потёрся мордочкой о руку. — Хочешь узнать — как так случилось? Прости, но… Я не хочу говорить с тобой об этом… Или ты хочешь услышать стихотворение, которое я не так давно сочинил? Жаль только, что оно не сможет сохраниться… Но ничего — я тебе его расскажу — и тогда от души отляжет.              И Сайлас начал говорить — о боли предательства, о душевных метаниях персонажа, что, стремясь к своей цели — провалился и теперь ему предстоит по новой пройти этот путь, но теперь он, наученный прошлым опытом, делает все возможное, чтобы не допустить предыдущих ошибок.        — Ну, как тебе?        — Это превосходно. — вдруг раздался незнакомый голос. Сайлас взял в руки палку и начал ей махать.        — Не подходи, иначе ударю!        — Что ты, Сайлас, я пришёл сюда с миром. — шорох одежды стал немного громче, будто незнакомец шел к нему. — Мне так понравились твои стихи, что я не удержался и пришёл к тебе.        — Кто ты?        — Моё имя Фресто. Будем знакомы.        — И ты…точно не причинишь мне вред?        — Конечно, но могу кое с чем помочь. — чьи-то большие руки бережно забрали у Сайласа пергамент и уголёк. — Слышал, что ты теперь не можешь видеть… Это очень прискорбно, но зная тебя и твой талант — ты справишься.        — Но зачем ты забрал бумагу? И уголёк мой…        — Я буду записывать всё то, что ты будешь рассказывать.        — И всё? А…неужели вам ничего не нужно взамен? — Сайлас занервничал. Обычно, когда он просил кого-то из своего клана записывать то, что ему пришло в голову, то они чаще всего отмахивались или говорили, что пишут плохо, а один раз даже спросили: «Зачем тебе это? Ты же всё равно это не увидишь». Сайласу из-за этого ужасно стыдно и с того дня он больше никого не просил об этом, а тут — незнакомец предлагает помогать ему!        — Взамен я буду наслаждаться твоим творчеством, ведь я на многие века был лишён этого удовольствия.        — Ого! Но как же так? Что случилось такого, что это произошло?        — …Да так, сражался кое с кем. Тебе лучше об этом ничего не знать.        — Вот как… Прошу прощения, если эта тема тебе приносит боль. Мне просто очень любопытно стало… — ушки прижались к голове, а хвост беспокойно начал дёргаться.        — Всё в порядке. Для меня эта тема не такая уж и больная. Скорее неприятная. — Фресто тихо усмехнулся, смотря на смущённого Сайласа. «Иногда чтобы получить нечто прекрасное, приходится создавать для него… идеальные условия.» — подумалось ему…              Да, теперь этот лисёнок и его светлая и нежная душа — теперь его и только в его власти…       

* * *

             С момента их знакомства прошёл не один день. Каждую ночь они встречались в той самой пещере. Паучок всегда приводил Сайласа, а потом провожал до «границы», за которую паучок не должен был выходить — так Сайлас с ним договорился однажды. И тогда эту инициативу перехватывал Фресто и вёл Сайласа до самого племени, но дальше — никогда. Но этого было для фенека достаточно.              В знак благодарности он приносил какие-то вкусности, какие порой не доедал и которые приносил Диего. Сайлас угощал ими не только паучка, но и Фресто. Демона это, конечно, страшно задело, но вскоре он привык к этому, принимая это как должное. Фресто не позволял касаться себя Сайласу, но с удивительной лёгкостью гладил юношу по голове или чесал за ушком, на что тот с радостью и неким удовольствием махал хвостом.              Они делились друг с другом всем тем, о чём могли поговорить — будь то поэзия, рассказы или истории. Сайлас слушал Фресто и порой ловил себя на мысли, что восхищается им и его знаниями. Однако в душе из-за этого становилось неспокойно, а с каждой встречей — всё сильнее росло странное и тёплое чувство. Да и в последнее время он вёл себя весьма странно.              Каждый раз, когда Фресто что-то рассказывал, то Сайлас на миг будто переставал дышать, а по телу бежали мурашки. Когда Фресто расхаживал по пещере, смотрел только на него, боясь, что в какой-то момент он проснётся в своей комнате и окажется, что всё это — просто сон и никакого Фресто никогда не существовало. Или он вдруг ему надоест? В эти минуты Сайлас старался оправдаться, мол «нет, это не так!» или «оставался бы он со мной, если бы ему так не нравилось проводить со мной время». Этот список можно было бы продолжать и продолжать…              Фресто заметил изменения в поведении Сайласа на примерно третьей четвёртой встрече. Этот лисёнок начинал наблюдать за ним, не смотря на отсутствие зрения, а руки, что обычно лежали на ногах или скрывались в рукавах — ложились к груди, как в молитве. Будто он, Фресто, божество, а Сайлас — его последователь.              За этим было во истину забавно наблюдать, как например сейчас — пока он рассказывал очередную историю, лисёнок медленно придвинул руки к груди. Или был ещё случай, когда Сайлас от волнения рассказывал своё новое стихотворение, иногда останавливаясь и то ли меняя слова, то ли подбирая правильные, замолкал. И если раньше это было редко, то сейчас — через каждую встречу так точно, да и тон его стихотворений изменился — если ранние стихотворения были о приключениях или размышлениях о смысли бренной жизни, то теперь — во всю о любви и первой влюблённости. И демону пришла неплохая идея — как было бы весело подразнить его лисёнка и с наслаждением наблюдать за последствиями.              И вновь они встретились. Лисёнок, освещённый лунным светом походил на брошенного небом небожителя, которого бросили сюда, словно десерт для демона или других опасных существ.        — О чём сегодня будут твои стихотворения, лисёнок? — спросил он, присаживаясь на камень и аккуратно забирая у Сайласа пергамент с угольком на палочке. Его ушки дёрнулись, а на лице выступил румянец.        — Я-я же просил не называть меня так! — «рассердился» он, начиная махать хвостом. Но Фресто прекрасно видел и знал, что Сайласу это очень даже нравится. — И сегодняшние стихи… О… О небе в пустыне и…        — И? Ты меня интригуешь.        — И… Фресто! Я-я не могу собраться с мыслями… — он прижал хвост к себе, а уши начали непроизвольно дёргаться. — В последнее время столько всего происходило, что всё смешалось во едино…        — Тогда давай остановимся на… — демон подошёл к нему неслышными шагами и, склонившись так, что губы почти коснулись основания уха, шепнул: — любви. Прекрасной и нежной первой любви.              Уши Сайласа резко опустились, а лицо стало практически красным, прямо как волосы у Фресто. Хвост начал вновь биться из стороны в сторону.        — Ф-фресто… Не говори так… — пробубнил лисёнок, начиная теребить ткань одежды. — Ты прекрасно знаешь, что у меня таких идей в последнее время очень много…        — Ха-ха, прости, лисёнок, но я правда ожидал этой темы, однако теперь появилась другая. И какая же?        — Признание. Признание в любви… — Сайлас чуть отвёл лицо в сторону, будто стыдясь того — о чем хочет писать. Фресто эта тема сама по себе ничуть не удивила, но от его лисёнка — он бы её точно послушал.        — Признание так признание. — демон перебрал листы, а после попросил начать. Сайлас, в голосе которого будто села батарейка, начал тихо рассказывать, с каждым словом отворачиваясь. Фресто это не особо понравилось, потому он, подойдя к нему ближе, сел и повернул его к себе. Сайлас нервно покусывал нижнюю губу, а лицо стало ещё более розовым, чем тогда. Губы Фресто растянулись в довольной улыбке. — Что случилось, лисёнок? Ты так волнуешься… Что-то случилось?        — Я… Ну… Дело в том, что… Мне кажется, что ты мне нравишься!              Фресто замер, чуть сжав лицо Сайласа. Улыбка словно застыла на лице. Душа ликовала — теперь он полностью его — его свет, что сумел пробиться сквозь тоскливую и скучную тьму его жизни. И теперь нужно правильно и нежно «приковать» его к себе, чтобы только он стал центром мира этого лисёнка.        — Ох, правда, мой лисёнок? Теперь мы можем быть вместе навсегда. — нежно зашептал Фресто, а его скорпионьи хвосты зашуршали, будто показывая радость.        — Я… Тогда… Получается, что наши чувства взаимны? — переспросил Сайлас, взяв за руку Фресто. Хвост начал махать из стороны в сторону.        — Конечно, но сперва… — Фресто, спустя долгое время, взял в руки свою трубку с ароматным дымом, что проникал в разум людей и те, лишаясь рассудка в погоне за их желаниями — и это было самым опасным оружием в руках демона. — Знаешь, мои далёкие предки были волшебниками, что были способны создавать временные иллюзии. Я берёг эту информацию для особенного дня и похоже, что он наступил. Не желаешь ли ты вновь увидеть то, что вокруг тебя? Я исполню твоё желание, пусть оно и будет недолгим.        — А, правда?! Но если мне понравится, то что тогда? Я ведь не смогу постоянно требовать от тебя этого — наверняка травы не так просто достать, да и если вдруг что со мной после случится…        — Не волнуйся лисёнок — я останусь рядом. Сядь или встань — как тебе удобнее?        — Я посижу! — Фресто зажёг травы и алый дым начал медленно расплываться по пещере. Сайлас медленно вдыхал аромат, от которого начала немного кружиться голова, а вскоре по телу расплылось странное облегчение. Он потянулся к своей ленте, что всегда носил на глазах и медленно снял её.              Глаза открывались плохо, но что ещё лучше — с каждой попыткой он начинал видеть стены пещеры, что были завешаны паутиной, на одной из которых сидел паучок. А когда глаза, наконец, открылись, он посмотрел в сторону и увидел его — громилу, что был помесью человека и льва.        — Так это ты — Фресто, да?! — обрадовался Сайлас. — Ух, ты… Ты так красив…        — Мне приятно слышать это, лисёнок. — ответил Фресто и протянул руку, за которую взялся фенек.        — Но ты до странного холодный… Возможно, что просто ночи начали становиться более холодными. Тогда тебя нужно укутать! — Сайлас вскочил и побежать хоть какие-то одеяла, что однажды перенёс сюда. «Фресто» улыбался, а внутри что-то неприятно кольнуло. Странное и непонятное чувство, что не было в нём никогда…а может и было, просто он забыл или когда-то закопал его глубоко в себя…              На него накинули плед, а после попробовали забраться, потому Фресто бережно устроил Сайласа на коленях, прижимая к себе.        — Ты оказывается настолько огромный?! Тебе повезло, не то что я… Слабый и худой.        — За то у тебя есть то, чего нет у других — таланта. Твои стихи мало кто способен понять, возможно, они слишком хороши для этого мира. Их способны оценить лишь в вечности…        — Правда? Ничего себе… Никогда не думал, что ты так думаешь о моих стихах. Это звучит…красиво. — Сайлас зевнул. — Что-то меня в сон клонит…        — Поспи, лисёнок, а я буду оберегать твой сон. — Фресто нежно погладил Сайласа и тот, прижавшись к его груди, начал засыпать.              Что-то тёплое и колкое сжалось у Фресто внутри. Там, где должно было быть пусто. Что-то щемящее и противное… Что-то человеческое, не свойственное его демонической натуре.              Демон щелчком потушил курительную трубку и стал с интересом рассматривать Сайласа, что вот так спокойно согласился поспать на его руках, да и он сам, почему-то был не против. Удивительно — на сколько светла и чиста его душа, что он вот так просто поверил ему…              И тут Фресто вспомнил…              Когда-то его мир состоял из криков. Криков жертв, чьи самые тёмные желания, скрытые глубоко в душе, он воплощал в жизнь, чтобы затем разбить их. Он являлся к ним в облике их мечты, шептал сладкие обещания, а потом наслаждался тем, как огонь безумия и отчаяния пожирает в их глазах последние проблески здравого смысла и разума. Он был искусным ловцом душ, и его добычей становились те, кого погубила их же алчность или тоска.              Но в один из дней он заметил его.              Парня-лисёнка, что сидел среди паучьих коконов и что-то оживлённо записывал на пергамент, порой о чём-то рассуждая с пауком.              Он был готов уже заманить и его в свои сети, поднести к его губам дурман своей трубки, чтобы увидеть, какой яд породит его светлая душа… Но подобравшись чуть ближе — Фресто был едва ли не сразу сражён — душа этого создания была ярче луны и даже солнца, а его стихотворения… Они не разжигали низменные страсти, а говорили о вечном. И это обожгло демона сильнее любого адского пламени.              Как он хотел пообщаться с кем-то, поговорив о мире, пофилософствовать, подискутировать… Но он отдёрнул себя — он демон и не способен на такое, хоть и где-то в глубине его гиблой души и теплился огонёк такой надежды. И тогда чистая жажда обладания затмила всё. Если он не может понять этот свет — он будет владеть им. Как владеет всеми остальными своими трофеями.              С той встречи мысли о нём не давали Фресто думать о чем-то другом… Он больше не искал жертв. Он вынашивал план. Единственный, который имел значение.              Для этого пришлось найти литератора без особого таланта, но с сильным желанием писать и зарабатывать на этом. Появившись в его сне — они заключили сделку. Он — получает некоторые стихотворения и славу, а ему — немощный и ослепленный лисёнок.              И теперь, получив от литератора немощного Сайласа, его лисёнка, Фресто мог наслаждаться его обществом, ни о чем не беспокоясь.              Фресто провёл огромной рукой по лбу лисёнка. С какого момента он стал смотреть на этот свет иначе и почему испытывает что-то настолько человеческое по отношению к своему трофею?       

* * *

             С той ночи Фресто больше не возвращался к Сайласу, что очень ранило лисёнка. Он каждую ночь приходил и с надеждой ждал, что «вот сейчас он придёт!» и они вновь будут разговаривать о стихотворениях, о звёздном небе или даже о чём-то высшем. Но с каждым днём в голове Сайласа всё громче кричали сомнения и единственный вопрос: «Неужели я ему надоел?». А то признание? Неужели Фресто врал о чувствах к нему.              Потеряв счёт дней, Сайлас в очередной раз пришёл в пещеру. Паучок с радостным писком встретил его, а вот ему было не до радости — его идейного вдохновителя и помощника не было рядом. В пещере будто стало пусто, пропало что-то важное, что звало возвращаться сюда каждую ночь.              Укутавшись в огромное одеяло, Сайлас навалился на стену и, представляя, что это грудь Фресто, начал дремать… Но его будущий сладкий сон прервали шаги и три голоса. Он резко схватил трость и направил в сторону потенциального звука.        — Вы кто такие?! — громко спросил он, от чего паучок запищал и уполз к нему за спину.        — Это вы — Сайлас? — спросил мужской голос. Лисёнок дёрнул ухом.        — Я. И что? Зачем вы сюда пришли? Убить? Забрать мои рукописи?!        — Нет-нет-нет! — пропищал кто-то маленький. — Мы пришли сюда по просьбе Фресто.        — Фресто? Вы знакомы? — Сайлас чуть опустил трость. — Где он сейчас?! С ним всё в порядке?        — Мы тебя к нему приведём. — сказал мужчина. Сайлас метался — идти или нет — но по итогу согласился, благо его новый знакомый взял за руку и вёл, а то они могли бы прийти к Фресто ещё не скоро…              Но чем дальше и дольше они шли, тем тяжелее становилось Сайласу. Было много ступеней, по которым они спускались, а воздух казалось стал плотным, как ткань на его глазах, которую он в пути снял — она доставляла скорее дискомфорт, чем помогала. Также в пути Сайлас поведал им историю как он потерял зрение, а также познакомился со спутниками. Ими оказались Мерлин и его хомяки-фамильяры — Чиппи и Хомми.              Они спускались всё ниже, пока, наконец, бесконечная, как казалось Сайласу, лестница не закончилась. Очутившись в странном месте, где ото всюду был слышен тихи стрекот или шуршание гремучей змеи.              В центре этого пространства стоял Фресто — ещё не скованный цепями, но уже пойманный под золотой купол. Когда он увидел свой «трофей», что шёл рядом с Мерлином, чуть выпрямился, а в груди вновь появилось то неприятное колющее чувство.              Когда Мерлин кивнул ему, как бы давая разрешение на разговор, Фресто тихо позвал: — Подойди ближе, лисёнок.              Сайлас сделал шаг в сторону голоса, вот только ему казалось, что Фресто просто устал или у него не было настроения, а потому он поспешил к нему. Однако что-то не давало пройти. Отойдя, он потёр лоб и рукой стал щупать преграду.        — Что это? — спросил Сайлас.        — Его тюрьма…и твоё спасение. — спокойно пояснил Мерлин, а после щёлкнул пальцами. Светлая, как солнечный луч, вспышка магии озарила пещеру и метнулась в сторону Сайласа.              Он громко ахнул от внезапной и режущей боли в глазах. Сильно зажмурившись, он сел на землю и слёзы хлынули из глаз, будто смывая грязь или что-то похожее на плёнку. Сайлас постепенно начал открывать веки, моргая, стараясь привыкнуть к свету.              А когда поднял голову, то увидел не размытые пятна мира, а идеально чёткую и ужасающую картину.              Золотой купол, похожий на гигантский шар, а внутри него того, кого он любил.              Не прекрасного льва громилу, а чудовище, похожее на демона. Он был огромен с кожей цвета вулканического пепла, со множеством прожилок на теле, а на ключицах и плечах были видны наросты. С горящими, как раскалённые угли, глазами, в которых плескалась неподдельная боль. С довольно большими извилистыми рогами. С тремя алыми, как его длинные волнистые волосы, хитиновыми хвостами скорпиона, что были покорно опущены к полу, но, казалось, в любой момент способны атаковать.              Миг тишины растянулся в вечность. Сайлас сидел на каменной земле, не в силах оторвать взгляд от существа за золотой стеной. Его мир, только что обрётший ясность, снова рушился — но теперь уже от горькой правды, которую он видел.        —…Фресто? — хрипло позвал Сайлас. Демон смотрел в его светлые карие глаза и слабо улыбался, будто прекрасно осознавая всё, что сейчас происходит.        — Вот видишь, лисёнок. — голос Фресто, приглушённый барьером, казался ещё тише, чем обычно. Но в нём не было ни насмешки, ни той нежности, что была недавно. Только накопленная веками усталость. — Таким меня задумали. Не совсем тот прекрасный образ громилы, что я тебе показывал, да?        — Зачем? — прошептал Сайлас, и его руки потянулись к прохладной поверхности купола. — Зачем ты врал? Зачем…всё это?        — Потому что я — демон. Это то, что мы делаем. Обманываем, соблазняем, разрушаем… Берём то, что хотим. — Фресто сделал шаг к нему, и его хитиновые хвосты беспокойно задвигались за спиной, будто показывая вместо хозяина те чувства, что не мог выразить словами. — Я хотел твои стихи. Твой талант. Твой свет. А чтобы получить это… нужно было сначала погасить его.        — Получается, что это ты… ты сделал меня слепым?! — Сайлас чуть ли не плакал, а в голосе непонимание смешалось с гневом.        — Не я лично. Но да. Это была сделка. — Фресто немного отвёл взгляд в сторону, будто рассматривая будущую темницу. — Твоё зрение в обмен на то, чтобы ты принадлежал мне, а твоё творчество питало только меня.              Сайлас сжал руки в кулаки так сильно, что его ногти впились в ладони.        — И всё это время… мои стихи… наша дружба… это всё была ложь? Способ получить то, что ты хотел?!              Фресто резко посмотрел на него и в его глазах вспыхнул тот самый, знакомый только Сайласу, огонь.        — Нет! — его голос прозвучал громче, заставив золотой купол слегка вздрогнуть, пропустив волну, которую ощутил и Сайлас. — Нет… Стихи…они были настоящими, а твои слова… Они были единственной правдой в том мраке и в том ужасе, что я жил… Я просто не ожидал, что они… что ты…        — Что я что? — голос Сайласа перешёл на шёпот. Он опустил уши и прижал лоб к барьеру, чувствуя магическую прохладу, похожую на ту, что бывает по ночам в пустыне.        — Что ты заставишь меня чувствовать то, чего я не должен был чувствовать. — выдохнул Фресто, и в его голосе впервые за много веков прорвалась настоящая и неконтролируемая боль. — Ты смотрел на меня — на ту иллюзию — такими глазами… Говорил такие вещи… И я…              Он не договорил. Он не смог. Демон даже не мог подобрать слов для того, чтобы описать то, что происходило у него внутри. В его давно погрязшей в грязи душе.              Сайлас закрыл глаза, а по щекам потекли слёзы — его первые слёзы, которые он ощущал исцелёнными глазами.        — Я любил тебя, — прошептал он. — Я любил тебя, а ты был и стал тем, кто причинил мне боль…              За барьером вновь стало тихо. Фресто стоял, опустив голову, а его мощные плечи были ссутулены под тяжестью невидимого груза.        — Знаю, — едва слышно ответил он, — и это — моё самое страшное наказание. Быть заточённым здесь, под этим куполом и с памятью о твоём взгляде. С пониманием того, что я уничтожил то единственное по-настоящему светлое, что ко мне приблизилось.              Мерлин, наблюдавший за этим с неким спокойствием, в глубине души даже посочувствовал Сайласу, но работа есть работа, а потому сделал шаг вперёд и сказал:        — Время истекло. Пора.              Сайлас отпрянул от барьера и посмотрел в сторону Мерлина.        — Нет! — голос лисёнка прозвучал, к его же удивлению, твёрдо, заставляя волшебника замереть. — Я никуда не уйду.              Он вновь прижался к куполу телом, будто тот мог внезапно впустить его к тому, кто находился внутри или же сквозь прохладу магии вновь ощутить тепло его демона. Сайлас не смотрел на Мерлина. Он смотрел только на Фресто.        — Я буду здесь. Всегда…