Служебный роман

Холодный утренний воздух столицы был густым и колючим, словно стеклянная пыль. Он проникал под одежду, цеплялся за кожу, но того, кто шел твердым, быстрым шагом по еще пустынному тротуару, это, казалось, не касалось вовсе. Он был своей собственной крепостью, и климат внутри нее определялся лишь его собственной волей. Этого человека звали Лололошка. Имя, звучавшее почти нелепо, стало в его кругу синонимом абсолютной, выверенной до миллиметра эффективности и непробиваемой холодности. В двадцать два года он уже обладал званием, о котором иные его сокурсники могли лишь мечтать, закончив элитный вуз с единственной целью — стать одним из лучших в Федеральной службе безопасности. И у него это получилось. Со стороны он мог показаться ничем не примечательным — шатен с густыми, упрямо кудрявыми волосами, спадающими на воротник темного пальто. Ростом под сто семьдесят два сантиметра, стройный, почти хрупкий. Но это было обманчивое впечатление, разбивавшееся при первом же взгляде в его глаза. Глаза поразительного, светлого голубого оттенка, цвета зимнего неба перед метелью. Но эта метель могла в один миг смениться грозовой тучей, когда его тонкие, четко очерченные брови сходились в суровой складке. В такие моменты голубизна уступала место темной, почти черной синеве, и в них вспыхивали стальные искры безжалостной злости. Его лицо, смугловатое, с высокими скулами и нежным, будто выточенным резцом, контуром губ, было красивым, но красота эта была столь же опасной и отстраненной, как узор на клинке холодного оружия. Коллеги, в основном более опытные и старшие по возрасту, за глаза говорили, что у Лололошки «такая жопа, что хоть в рамочку», но произнести нечто подобное в его присутствии не осмелился бы никто. Он не просто игнорировал флирт — он отвечал на него мгновенной и тотальной агрессией. Легкая, заигрывающая улыбка сотрудницы из криптографического отдела могла вмиг испариться под ледяным шквалом его слов. «У нас сектор защищенности «Дельта» провис на три десятых процента по итогам вчерашнего сканирования. Это ваша зона ответственности. Вам есть что сказать по существу, или вы решили отрабатывать зарплату демонстрацией малозначимых мимических сокращений?» Его голос, тихий и ровный, не повышавшийся ни на децибел, обладал странным свойством — он не звучал грубо, но каждое слово било точно в цель, уничтожая и намерение, и самоуважение адресата. Ему было не просто «не до этого». Он искренне, на клеточном уровне, не понимал смысла в этих играх, в этих взглядах, в этих попытках сократить дистанцию. Он видел в них лишь дурь, непозволительную роскошь и угрозу дисциплине. Работа была для него не службой, а главным принципом бытия, алтарем, на котором он был готов сжечь всё остальное. Именно эта абсолютная, железная неприступность, как это часто бывает, лишь разжигала азарт. Среди коллег, особенно женской их части, даже возникла негласная, полушепотом обсуждаемая игра — сделать ставки, кому первому удастся пробить эту броню. Барышни с азартом скидывались на коробку дорогих трюфелей или бутылку коньяка для победительницы. Но ставки никто не выигрывал. Никто. От слова «совсем». Лололошка оставался непоколебим, как утес в бушующем, но бессильном море глупости. Его неизменной униформой, помимо строгого костюма, было длинное черное пальто из тонкой, но плотной шерсти. Оно не висело мешком, а идеально облегало его фигуру, подчеркивая узкие бедра и широкие плечи, движась в такт его быстрым и точным шагам. Дополнением к нему были высокие, по колено, черные сапоги из мягкой кожи, которые глухо и властно стучали каблуками по кафелю бесконечных коридоров. Этот стук предупреждал о его приближении раньше, чем он появлялся в дверях, заставляя встревоженно выпрямляться и хвататься за бумаги даже умудренных опытом служаких. Он был молод, красив, умен и опасен. Не оболочкой, за которой скрывается неуверенность или ранимость, а самой своей сутью — выкованным из чистой стали характером. Железным человеком в самом буквальном смысле этого слова, где железо было не в механизмах, а в воле, непреклонной и ясной, как алмаз. И он шел по своему пути, не замечая и не желая замечать ничего, что лежало за пределами служебного долга. В этом был его выбор, его крепость и его одиночество.

***

Его рабочий день начинался не с кофе и не с утренних шуток с секретаршей. Он начинался с тихого, почти неслышного щелчка персонального терминала в его кабинете, куда он входил ровно в 7:45, за пятнадцать минут до официального начала рабочего дня. Кабинет был стерилен: ни лишних бумаг, ни личных фотографий, ни даже засохшего кактуса на подоконнике. Только два монитора с матовыми матрицами, клавиатура с выщербленными клавишами от постоянного использования, да сейф, вмурованный в стену. Пальто он не вешал на вешалку — он аккуратно, с определенным, почти ритуальным движением, расправлял его на специальной напольной стойке, чтобы ткань не помялась. Сапоги, несмотря на безупречную чистоту, он протирал мягкой тряпицей, смоченной в специальном составе, убивающем любые следы обувной щетки. Каждое его действие было лишено суеты, выверено и подчинено внутреннему, невидимому со стороны алгоритму. Он садился в кресло, не касаясь спинки. Пальцы привычно пролетали над клавишами, запуская сложную последовательность входов в систему. Он не просто вводил пароли — он проводил целый ритуал идентификации, и каждый раз его лицо в эти моменты становилось похоже на лицо хирурга перед сложнейшей операцией: полная концентрация, отрешенность от всего мира и холодная, вычислительная ясность. Первые час-два его работы были временем абсолютной тишины. Он погружался в сводки, отчеты, расшифровки потоковых данных. Его глаза бегали по строчкам текста, выискивая не стыковки, малейшие аномалии, те самые «три десятых процента», которые для него были громче сирены. Он видел не слова и цифры, а паттерны, связи, скрытые узлы. Его мозг работал как процессор, отсекая все лишнее, оставляя лишь голую, очищенную от шелухи информацию. Когда он поднимал голову от мониторов, его взгляд уже был заряжен конкретикой. Он выходил из кабинета, и его появление в общем зале действовало на коллег как внезапное падение атмосферного давления. Все замолкали, старались выглядеть предельно занятыми. Его шаги, отмеряемые каблуками сапог, были краткими и быстрыми. Он не ходил — он перемещался точно к цели. — Петров, — его голос, без повышения тона, резал общую тишину, как лезвие. — Объясните протокол передачи данных по каналу «Бета-742» вчера в 23:45. У вас было окно в семь секунд. Почему лог-файл показывает задержку в семь целых две десятых? Петров, мужчина лет сорока, бледнел и начинал лихорадочно листать документы. Лололошка не ждал. Он стоял рядом, его светлые, холодные глаза смотрели прямо на Петрова, не мигая, выжигая нервы. — Я… Я проверю, товарищ майор… —Не проверять, а доложить по факту. У вас было триста сорок миллисекунд на принятие решения, вы потратили семь тысяч двести. Это превышение в двадцать один раз. Это не работа, это саботаж. К полудню на моем столе должно быть исчерпывающее объяснение. С рекомендациями по недопущению. Понятно? Он не повышал голос. Он говорил тихо, но так, что каждое слово впивалось в кожу, как игла. Он никогда не кричал. Крик — это потеря контроля, а он себя не терял никогда. Обедал он там же, за своим терминалом. Приносил с собой черный контейнер с едой, приготовленной по строгому рецепту: отварная курица, греча, овощи. Ни соли, ни соусов. Топливо, а не удовольствие. Он ел, не отрывая глаз от экрана, прожевывая пищу медленно и механически, словно перемалывая вместе с ней очередную порцию информации. Его называли машиной, роботом, киборгом. Но это было не совсем так. Машина не испытывает злости. А он испытывал. Тихую, холодную, концентрированную ярость некомпетентности, халатности и глупости. Именно она заставляла его глаза темнеть, а его и без того скупые движения становиться еще резче и острее. Эта злость была его топливом, его двигателем. Он горел ею, но пламя это было ледяным. К концу дня, когда большинство сотрудников уже морально выдыхались, его концентрация лишь достигала пика. Он проводил планерки, на которых от его вопросов не мог уклониться никто. Он расставлял задачи на следующий день, и каждая из них была сформулирована с ювелирной точностью, не оставляющей места для трактовок или ошибок. Уходил он последним. Так же, как и пришел: надевал безупречное пальто, поправлял воротник, бросал последний, оценивающий взгляд на свой кабинет, гасил свет и выходил в пустой, погруженный в вечерние сумерки коридор. Его шаги гулко отдавались в тишине, звук его сапог был последним аккордом в симфонии его рабочего дня. Он не оглядывался. Он никогда не оглядывался назад.

***

На следующее утро воздух в здании был густым от напряжения и приглушенных перешептываний. Едва Лололошка пересек порог своего кабинета, прозвучала общая тревожная рассылка: «Общее построение в актовом зале в 08:30. Явка строго обязательна». Лололошка взглянул на часы. Это выбьет его из графика. Его тонкие брови на мгновение сошлись, но лицо осталось непроницаемым. Он провел свой утренний ритуал: пальто на стойку, сапоги протерты, терминал запущен. Он успел погрузиться в данные ровно на сорок семь минут, прежде чем пришлось встать и направиться в зал. Актовый зал был полон. Сотрудники стояли плотными рядами. Лололошка занял место у стены, в тени, скрестив руки на груди. Его взгляд был отрешенным, он мысленно продолжал анализировать вчерашний протокол Петрова. На сцену вышел генерал Иванов, их нынешний начальник, человек-легенда с лицом, изборожденным шрамами и годами службы. Его речь была краткой и сухой. Он подтвердил слухи: уходит на пенсию. Благодарность коллективу, напутствие. И затем он произнес имя того, кто придет ему на смену. — С понедельника руководство отделом принимает полковник Тадмавриэль. Он обладает уникальным опытом и рекомендован лично руководством. Окажете ему всемерное содействие. Имя прозвучало странно и чуждо в этих стерильных стенах. Лололошка не моргнул и глазом. Ему было все равно. Новый начальник — это просто новый переменный параметр в уравнении работы. Его нужно изучить, понять алгоритм действий и адаптироваться. Никаких эмоций. Едва генерал закончил говорить, Лололошка развернулся и первым вышел из зала, не дожидаясь окончания церемонии. У него был сорван график, и это нужно было компенсировать. Однако к обеденному перерыву слухи о новом начальнике достигли критической массы. Они просочились повсюду, но главным котлом, где они закипали, была столовая. Лололошка никогда там не бывал, предпочитая есть за терминалом. Но сегодня ему потребовалось лично найти Петрова и уточнить один момент по отчету. Его появление в столовой произвело эффект разорвавшейся бомбы. Гул голосов мгновенно стих. Он прошел меж столов, как ледокол сквозь хрупкий лед, его взгляд выискивал недобросовестного сотрудника. И тогда он услышал обрывки фразы из угла, где сидели трое женщин из аналитического отдела. —…а волосы до пояса, белее снега! И глаза… фиолетовые, я не шучу! Как у инопланетянина! —И говорят, он свой капитал с нуля сделал, на каких-то технологиях… —И рост под два метра. Представляешь, когда такой войдет в кабинет? Лололошка остановился, повернув голову. Его ледяной взгляд упал на группу девушек. Они замолчали, увидев его, и замерли, как мыши перед удавом. — Вы обсуждаете служебные назначения на основе фенотипических характеристик и неподтвержденных данных о состоянии личного банковского счета? — его голос был тихим и ровным, но он резал слух. — Это новый критерий профессиональной пригодности в нашем ведомстве? Одна из девушек, самая смелая, Катя, покраснела, но нашлась что ответить. —Майор, ну вы же должны признать, это… необычно. Для наших стен. Согласитесь, он должен быть невероятно красив с такими данными. Лололошка медленно приблизился к их столу. Его лицо было бесстрастным. —Красота — это субъективная и абсолютно бесполезная категория в контексте эффективности. Она не повышает скорость анализа данных и не уменьшает процент ошибок. — А вы уверены? — не сдавалась Катя, подогреваемая любопытством и внезапно нахлынувшей дерзостью. — Может, просто никто не проверял эту корреляцию? Может, именно такой начальник и сможет… ну, растопить ваш лед, майор? В ее глазах читался азарт. Старая игра получала новое, опасное продолжение. —Это предположение лишено логики, — отрезал Лололошка. —Спорим? — выпалила вторая девушка, Света. — Спорим, что он сможет к тебе подобраться? Что у него получится то, что не получилось ни у кого другого? Лололошка смотрел на них с тем же выражением, с каким смотрел на ошибочный код в программе. Глупость. Непозволительная, детская глупость. —Вы предлагаете мне заключить пари на профессиональную компетентность нового руководителя, низведя ее до уровня светского флирта? —Ну да! — хором прошептали девушки. — Слабо? Если он тебя очарует — мы выигрываем. Ты обедаешь с нами здесь целую неделю. Если нет… мы месяц ведем твою бумажную работу. Условия были абсурдными. Но в их абсурде Лололошка вдруг увидел некий вызов. Не романтический, нет. Это был вызов его системе, его неприступности. Это была очередная глупость, которую нужно было раздавить, доказав ее несостоятельность раз и навсегда. Он видел в этом возможность разом отбить у всего отдела охоту к подобным дискуссиям. Окончательно и бесповоротно. — Хорошо, — тихо сказал он. В столовой было так тихо, что слышалось жужжание ламп дневного света. — Ваши условия приняты. Но вы проиграете. Ваш «очаровательный» полковник будет для меня лишь новым начальником, не более того. Как и для всех. Он развернулся и вышел, не попрощавшись. Он не видел, как девушки переглянулись с одновременным восторгом и ужасом. Он не слышал их сдавленного визга. Он уже возвращался в свой кабинет, мысленно составляя план: изучить все доступные данные на Тадмавриэля, построить прогноз его поведения, разработать стратегию взаимодействия. Это была работа. Просто работа. И он не собирался ее проигрышать. Ледяная крепость его одиночества была неприступна, и один вид длинных белых волос и фиолетовых глаз ничего не мог с этим поделать.

***

Конец рабочего дня наступил с бесстрастной точностью кварцевого механизма. Лололошка откинулся на спинку кресла — единственный допускаемый им жест минимального расслабления. Все задачи были выполнены. Все отчеты выверены, проанализированы и подписаны. Оставалось одно — отнести итоговую папку новому начальнику, полковнику Тадмавриэлю. Он поднялся, взял с края стола идеально ровную темно-синюю папку и вышел из кабинета. Коридоры были уже пустынны, свет горел только в дежурных секциях. Его шаги гулко отдавались в тишине, нарушаемой лишь мягким шипением вентиляции. Дверь кабинета начальника отдела была приоткрыта. Лололошка, не меняя ритма, толкнул ее и вошел внутрь. Кабинет был пуст. Воздух пахнет свежей краской и незнакомым, чуть сладковатым ароматом, напоминающим озон после грозы и… кедре. На столе, еще не заваленном бумагами, стоял новый, более мощный терминал, лежало несколько папок с грифами «Совершенно секретно». Но самого хозяина не было. Губы Лололошки сжались в тонкую, едва заметную нить. «Уже конец дня, а он отсутствует на рабочем месте. Недисциплинированно. Непозволительно для руководителя такого уровня», — пронеслось в голове молниеносный, безжалостный вывод. Его первоначальное равнодушие к новому «переменному параметру» начало кристаллизоваться в холодное презрение. Он положил папку точно в центр стола, развернулся, чтобы уйти, и на полном ходу врезался в кого-то. Удар был мягким, но неожиданным. Лололошка, никогда не терявший равновесия, на мгновение качнулся назад. Он автоматически отшатнулся, отрабатывая вторжение в личное пространство, и поднял голову, готовый извергнуть ледяную тираду о необходимости смотреть под ноги. И слова застряли в горле. Перед ним стоял тот, кого он мысленно уже успел записать в лентяи. Полковник Тадмавриэль. И все слухи, все дурацкие сплетни из столовой оказались жалким, блеклым подобием реальности. Да, волосы, собранные в низкий хвост, были белыми — не седыми, а именно белыми, как первый зимний снег. И они действительно ниспадали почти до пояса. И рост был под два метра, заставляя Лололошку слегка запрокинуть голову. Но фенотипические характеристики были не главным. Главным были глаза. Фиолетовые. Не лиловые, не сиреневые, а глубокие, густо-фиолетовые, как ночное небо в высокогорье. И в них не было ни капли легкомыслия или желания очаровать. Они были сосредоточенными, острыми, всевидящими. В них читался такой же холодный, выверенный интеллект, какой был и у него самого, но умноженный на какую-то нечеловеческую глубину. И самое главное — от него исходило почти физическое силовое поле спокойной, неоспоримой власти. Не той, что дают погоны, а той, что идет изнутри. Сердце Лололошки, обычно бившееся с ритмичной точностью метронома, вдруг сорвалось с катушек. Оно забилось где-то в горле, бешено, громко, яростно, словно пытаясь вырваться наружу. По телу пробежала странная, ни с чем не сравнимая дрожь — не страх, не холод, а нечто острое и жгучее, от чего перехватило дыхание. Воздуха катастрофически не хватало. — Прошу прощения, майор, я не заметил вас, — прозвучал голос Тадмавриэля. Он был низким, бархатным, и каждый звук в нем был отточен и весил ровно столько, сколько должен был весить. В нем не было ни суеты, ни раздражения. Только констатация факта. — Я как раз вернулся за вашим отчетом. Лололошка, к своему собственному ужасу, не нашел что ответить. Он лишь молча кивнул, чувствуя, как предательский жар поднимается к его щекам. Он ненавидел себя в эту секунду за эту слабость, но не мог взять себя в руки. Тадмавриэль, не проявляя больше никакого интереса, прошел к своему столу и сел. Его движения были плавными и экономичными, без единого лишнего жеста. —Документы? — спросил он, уже открывая папку. Лололошка механически подошел к столу, все еще пытаясь загнать свое сердце обратно в грудь и восстановить контроль над дыханием. —Итоговый отчет по операции «Зенит», — его собственный голос прозвучал чуть хрипло, и он тут же мысленно себя за это пристрелил. — Все цифры сверены, рекомендации внесены. Тадмавриэль не стал листать, он уткнулся взглядом в первую же страницу, его фиолетовые глаза бегали по строчкам с нечеловеческой скоростью. Он начал задавать вопросы. Четкие, конкретные, касающиеся самых сложных и неочевидных аспектов отчета. Он углублялся в детали, о которых, казалось, не должен был знать в первый же день. И ни разу он не поднял глаза на Лололошку. Он говорил с данными, с цифрами, с логическими цепочками. Не с человеком. Лололошка, отвечая, чувствовал себя так, будто сдает самый сложный в жизни экзамен. Каждая его клеточка была напряжена, ум работал на пределе, выжимая максимально точные и выверенные формулировки. Но внутри все кричало и бушевало от того пристального, безразличного внимания, от того, что эти фиолетовые глаза видят не его, а только его работу. Наконец Тадмавриэль откинулся назад. —Достаточно. Спасибо, майор. Вы свободны. Это было все. Ни слова сверх необходимого. Ни намека на что-то личное. Абсолютная профессиональная сдержанность. Лололошка кивнул, развернулся и вышел. Он не помнил, как прошел по коридору. Он ввалился в свой кабинет, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, впервые в жизни позволяя себе показать хоть каплю слабости. Грудь вздымалась, сердце все еще бешено колотилось, а в ушах стоял оглушительный звон. Он провел ладонью по лицу, чувствуя ледяной холод собственных пальцев. Это было необъяснимо. Нелогично. Вне всяких рамок и паттернов. Его крепость, его стальной алтарь, его неприступность — все дало трещину от одного лишь молчаливого взгляда и нескольких деловых фраз. Не от попыток очаровать, а от полного отсутствия таких попыток. Он чувствовал себя так, словно его программный код, отлаженный до миллиметра, дал сбой, и теперь в системе бушевал неизвестный, мощный вирус. Вирус по имени Тадмавриэль. И самое ужасное было в том, что он уже знал — пари в столовой он проиграл. Еще до того, как оно действительно началось. И этот проигрыш ощущался не как поражение, а как землетрясение.

***

Вечерний воздух уже не казался ему таким колючим. Он был густым, влажным и тяжелым, как вата. Лололошка шел домой своим обычным быстрым, выверенным шагом, но внутри него все было перевернуто с ног на голову. Тот ритм, что отстукивали его каблуки, больше не совпадал с бешеным, хаотичным стуком в его груди. Его квартира была такой же стерильной и безличной, как его кабинет: минималистичная мебель, никаких украшений, никаких следов жизни, кроме безупречной чистоты. Даже воздух здесь был неподвижным и пустым. Он снял пальто, аккуратно повесил его на стойку, снял сапоги и поставил их на положенное место. Но на этом ритуал закончился. Он не стал готовить свой обычный ужин. Не включил компьютер для вечернего мониторинга сводок. Он прошел в спальню и, не раздеваясь, повалился на идеально заправленную кровать. Он лежал на спине, уставившись в белый потолок, и чувствовал, как по нему бегут странные, предательские мурашки. Его мозг, его идеальный процессор, отказывался работать. Он пытался проанализировать произошедшее, разложить все по полочкам, найти логичную причину своей реакции. Но вместо четких алгоритмов перед внутренним взором всплывало лишь одно: фиолетовые глаза, холодные и всевидящие, и низкий, бархатный голос, который резал слух острее, чем его собственные колкости. И это воспоминание вызывало новый приступ той же дикой, животной паники, что сжимала горло и заставляла сердце бешено колотиться. Он чувствовал себя перегруженным. Как система, в которую одновременно загнали слишком много противоречивых данных, и она вот-вот даст сбой. Это было неприятно. Унизительно. Он ненавидел эту потерю контроля больше всего на свете. Сон пришел не сразу. Он был тревожным, прерывистым, наполненным обрывками образов: белые волосы на фоне темноты, тихий вопрос, на который нет ответа, и чувство полной, тотальной уязвимости. На следующее утро его будильник прозвонил ровно в 6:00. Лололошка встал с постели с таким видом, словно прошлая ночь была лишь дурным сном. Его лицо было привычно бесстрастным, движения — выверенными и экономичными. Он принял ледяной душ, оделся в безупречно отутюженную одежду, приготовил свой стандартный завтрак и съел его, глядя в стену, а не в экран. Он стал своей собственной крепостью. Просто сегодня стены этой крепости пришлось возводить заново, кирпич за кирпичом, с удвоенной, яростной силой. По пути на работу он не замечал ни колючего воздуха, ни прохожих. Весь его внутренний диалог был посвящен одному: восстановлению полного, тотального контроля. Произошедшее в кабинете Тадмавриэля было аномалией. Сбоем. А сбои подлежат изучению и устранению. Он не позволит этому повториться. В здании ФСБ царило привычное напряженное оживление. Лололошка прошел к своему кабинету, ни на кого не глядя. Его появление снова заставляло людей замирать и углубляться в бумаги, но сегодня он был слеп и глух к их реакции. Он захлопнул дверь, повесил пальто, запустил терминал. На экранах замелькали данные, коды, отчеты. Он погрузился в работу с каким-то почти отчаянным рвением, как будто она была единственным якорем, удерживающим его от полного безумия. Каждая решенная задача, каждая найденная нестыковка были маленькой победой над вчерашним хаосом внутри него. Он не пошел в столовую. Не потому что боялся признать поражение в пари — мысль о самом пари казалась ему теперь нелепой и детской, как и все, что связано с этими глупыми девичьими играми. Он просто не видел в этом необходимости. Его черный контейнер с отварной курицей и гречей лежал в сумке. Обед за терминалом был частью ритуала. Частью контроля. Менять свои привычки — значило бы признать, что что-то изменилось. А ничего не изменилось. Он работал, не поднимая головы, отгоняя навязчивые образы фиолетовых глаз усиленным концентрацией на цифрах. Он был железным. Он был крепостью. Он был Лололошкой. И один взгляд какого-то нового начальника, каким бы пронзительным он ни был, не мог ничего изменить. По крайней мере, он в этом убеждал себя с упрямством обреченного.

***

Лололошке нужно было попасть в серверную комнату в противоположном крыле здания. Самый короткий путь лежал как раз мимо столовой. Он уже мысленно составлял план: пройти быстрым шагом, не замедляясь, не глядя по сторонам, сконцентрировавшись на технических характеристиках заменяемого блока питания. Но едва он пересек арочный проем, ведущий в столовую, его планы рухнули. Краем глаза он уловил аномалию. Яркое пятно. Не просто скопление людей, а плотное кольцо, в эпицентре которого был он. Тадмавриэль. Полковник, отступив на шаг к стене, будто пытаясь создать хоть какое-то личное пространство, был окружен снующими вокруг него, как мотыльки вокруг мощного светильника, сотрудницами из разных отделов. Он не улыбался, его лицо оставалось серьезным, но он что-то тихо говорил, и девушки, затаив дыхание, ловили каждое слово. Его белые волны волн, небрежно собранные, выделялись на фоне темной униформы, как снег на асфальте. И Лололошка… остановился. Его ноги, всегда такие послушные, будто вросли в кафель. Он стоял в тени коридора, застывший, и смотрел. Его аналитический ум, уже готовый было выдать заключение «непрофессионализм», «нарушение субординации», «потакание глупости», дал сбой. Потому что он видел не это. Он видел, как Тадмавриэль, выслушав какой-то вопрос, слегка наклонил голову. Как его длинные, белые пальцы непроизвольно поправили манжет. Как его фиолетовые глаза, скользнув по лицам, не выражали ни удовольствия, ни раздражения — лишь то же самое, все то же аналитическое, оценивающее внимание, которое он дарил вчера отчетам. Он был вежливым, но абсолютно недоступным. И эта его недоступность, парадоксальным образом, лишь сильнее притягивала к нему этих глупышек. «Какая мне разница?» — пронеслось в голове Лололошки панической мыслью. Но он не мог оторвать взгляд. Его собственная крепость, которую он так яростно отстраивал все утро, снова дала трещину. Он изучал его, этого нового переменного параметра, пытаясь предсказать его поведение, найти слабые места, понять алгоритм. Но вместо этого ловил себя на том, что отмечает, как свет ламп падает на идеальную линию его скулы. И в этот момент Тадмавриэль поднял взгляд. Его фиолетовые глаза, будто чувствуя тяжесть чужого внимания, метнулись через весь зал и намертво сцепились с взглядом Лололошки. В них не было удивления. Была лишь мгновенная, безжалостная фиксация. Он заметил его. Заметил его остановку. Его немой, пристальный взгляд. Время остановилось. Гул столовой превратился в далекий, ничего не значащий шум. Лололошка почувствовал, как по его спине пробежал ледяной пот. Он резко, почти грубо развернулся, с силой отрывая подошвы от пола, и зашагал прочь, ускоряя шаг, словно за ним гнались. Его сердце, этот предательский мотор, вновь забилось с бешеной частотой. «Идиот! — прошипел он сам себе мысленно, вгрызаясь в собственную щеку изнутри. — Что это было? Зачем ты остановился? Какое тебе дело до того, с кем и о чем он говорит? Он начальник. Ты подчиненный. Все. Больше никаких параметров». Но он знал, что это ложь. Параметр стал гиперзначимым. И этот параметр только что застал его врасплох, нарушив все его правила и алгоритмы. И самое ужасное — он видел это. Эти фиолетовые глаза все видели.

***

Кабинет нового начальника пахнет чужим прошлым — пылью от старых документов, слабым запахом лаков для мебели и тлением лет. Тадмавриэль отключил кондиционер и распахнул окно, впуская колючий столичный воздух. Ему нужна была тишина и ясность, чтобы выстроить систему работы в новом подразделении. Но горло пересохло от долгого молчания и концентрации. Водопровод в кабинете только что отключили на плановое техобслуживание. Ирония судьбы. Мысль о том, чтобы послать кого-то принести воды, даже не возникла — он предпочитал сам обеспечивать свои базовые потребности. Это избавляло от ненужных взаимодействий. Столовая была логичным выбором. Быстро, функционально. Он вошел туда, нацелившись прямиком к кулеру у дальней стены. Его план был прост: набрать воды и вернуться, потратив на это не более двух минут. План провалился мгновенно. Едва он пересек порог, как почувствовал на себе десятки взглядов. А затем произошло то, чего он так стремился избежать. Его окружили. Сначала одна-две, потом пять, а вскоре он оказался в центре плотного, щебетащего кольца из сотрудниц в одинаковой форме. Их глаза горели любопытством, не профессиональным, а самым приземленным, бытовым. «Полковник, а правда, что вы из…?», «А это сложно, управлять такими крупными активами?», «А как вам наше здание?». Вопросы сыпались, как горох, пустые и бессмысленные. Они отвлекали от цели. Раздражали. Он отвечал сдержанно, холодно, односложно. Его лицо не выражало ничего, кроме легкой, едва уловимой усталости. Он не улыбался. Каждая его реплика была точной и закрывающей, как удар стилетом, но они, казалось, не видели лезвия — лишь сверкающую рукоять. Его фиолетовые глаза скользили по их лицам, мгновенно считывая намерения, и так же мгновенно теряя интерес. Глупость. Непрофессионализм. Бесполезная трата времени. Он искал путь к отступлению, мысленно проклиная свою забывчивость — нужно было принести воду с утра. Его взгляд, холодный и аналитичный, метнулся к выходу, оценивая расстояние и препятствия. И тогда он увидел его. В проеме арки, в тени коридора, стоял тот самый майор. Лололошка. Тот, чьи отчеты он изучал прошлой ночью с неподдельным, профессиональным интересом. Выверенные, идеальные, почти машинные работы. Человек-крепость. Но сейчас крепость дала сбой. Майор не шел по своим делам. Он стоял. И смотрел. Прямо на него. Его обычно бледное лицо было застывшей маской, а светлые глаза, которые в отчетах должны были излучать лишь холодную ясность, были расширены и полны чего-то нечитаемого — шока, любопытства, неприятия? Тадмавриэль не мог определить, но это было… заметно. В этот момент одна из девушек, самая настойчивая, пролепетала, заливаясь румянцем: —Полковник, а у вас… есть кто-то? Партнер? Жена? Вопрос был верхом бестактности. Идиотизмом. Глупостью, которая обычно заставляла его внутренне закатывать глаза и игнорировать. Но сейчас… Сейчас его взгляд все еще был прикован к замершему в коридоре Лололошке. К этому странному, немому наблюдению. И это наблюдение родило в нем мгновенный, спонтанный, почти несвойственный ему импульс. Ответ. Не для этих девушек. А для того, кто стоит в тени. Тадмавриэль медленно перевел фиолетовые глаза на говорившую девушку. Уголок его идеально очерченных губ дрогнул в чем-то, что отдаленно можно было принять за усмешку. Не теплую, а скорее ироничную, почти колючую. — Да, — произнес он своим низким, бархатным голосом, который заставил замолчать весь щебет разом. — У меня есть партнер. Он не стал уточнять. Не сказал ни пола, ни имени, ни рода занятий. Он просто произнес это, бросая фразу в пространство, как камень в гладь пруда. И пока девушки замирали, переваривая эту скудную информацию, их взоры обращенные на него, Тадмавриэль вновь посмотрел в проем арки. Но Лололошка уже исчез. Словно его и не было. Лишь слабый отзвук быстрых, удаляющихся шагов. Тадмавриэль позволил себе легкий, почти невесомый вздох. Навязчивое внимание девушек, наконец, ослабло, сбитое с толку его неожиданным ответом. Цель достигнута, пусть и нестандартным методом. Он кивком головы распустил немногочисленную толпу, наконец-то подошел к кулеру, налил стакан воды и вышел из столовой. Его лицо вновь стало непроницаемым и холодным. Но на обратном пути в кабинет его мозг, всегда работавший с данными и паттернами, вновь и вновь возвращался к одному и тому же кадру: застывшая фигура майора в темном проеме арки. И его собственный, странно спонтанный ответ на дурацкий вопрос. Почему он это сказал? Чтобы отвязаться? Возможно. Но почему именно так? И почему этот майор, этот идеальный солдат, просто стоял и смотрел? Вопросы, не имевшие логичного, мгновенного ответа, были для него редкостью. И потому — интересны.

***

Лололошка шел по коридору, почти не видя ничего перед собой. Его шаги были резкими, порывистыми, сбившимися с привычного железного ритма. Он слышал собственное сердце, все еще бешено колотившееся о ребра, и этот звук заглушал все остальное — гул вентиляции, отдаленные голоса, даже собственные мысли, которые превратились в хаотичный, панический вихрь. Бежать. Просто бежать. Уйти. Он почти влетел в серверную, резко, с силой приложив пропуск к считывателю. Дверь с шипением открылась, и он ринулся внутрь, в царство гула вентиляторов и мигающих лампочек, захлопнув ее за собой так, что стеклянное окошко задрожало. Тишина. Вернее, оглушительный, монотонный гул машин. Воздух, пахнущий озоном и охлажденным металлом. Лололошка прислонился спиной к холодной металлической стойке, пытаясь отдышаться. Ладони были влажными. Он сжал их в кулаки, вонзив коротко остриженные ногти в кожу. Боль, острая и конкретная, на мгновение пронзила туман паники. Он заставил себя выдохнуть. Медленно. Затем вдохнуть. Снова. Что со мной? Что, черт возьми, это было? Стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд за свою слабость. За эту дурацкую, животную реакцию. За то, что он застыл как вкопанный и позволил себя заметить. За то, что сбежал, как испуганный школьник. Его аналитический ум, уже оправляясь от шока, начал лихорадочно работать, выискивая причину сбоя. Гормоны. Выброс адреналина и кортизола. Необъяснимая симпатическая реакция на новый, мощный раздражитель. Сбой в отлаженной системе саморегуляции. Это были сухие, медицинские термины. Они не помогали. От них не становилось легче. Он оттолкнулся от стойки, с силой тряхнув головой, будто пытаясь стряхнуть наваждение. Его взгляд упал на стойку с оборудованием. Блок питания. Да. Он пришел сюда за ним. Работа. Конкретная, понятная задача. Он принялся за работу с яростной, почти разрушительной концентрацией. Его движения были резче обычного, пальцы слегка дрожали, когда он откручивал винты, выдергивал разъемы. Он не видел микросхем и проводов — перед глазами снова и снова стояло одно и то же: фиолетовые глаза, смотрящие на него через весь зал. И тот низкий, бархатный голос, произносящий роковые слова: «Да. У меня есть партнер». Идиот. Глупец. Конечно, у такого человека есть партнер. Какой-нибудь идеальный, столь же прекрасный и недосягаемый спутник жизни. Ученый, дипломат, наследник состояния. Кто угодно, только не он. Не Лололошка. Майор ФСБ с нелепым позывным, который ничего не знает, кроме своей работы. Он с силой вставил новый блок в слот, едва не сломав крепление. Какая разница? Какая вообще разница, есть у него кто-то или нет? Но это была ложь. Это имело значение. И это значение жгло его изнутри едкой, ядовитой кислотой. Ревность? Нет. Это слишком примитивно. Это было… чувство полной, абсолютной неуместности. Незначительности. Он был для Тадмавриэля лишь одним из многих подчиненных. Полезным инструментом. Не более того. А он… он позволил этому инструменту дать сбой. Он все видел. Видел, как я стою и смотрю. Видел мое замешательство. И он ответил… он ответил именно так, чтобы дать мне понять. Чтобы отрезать любые возможные глупые надежды еще до их появления. Мысль была безжалостной, как удар скальпеля по живому мясу. И от этого было не больно. Унизительно. Лололошка закончил замену, запустил систему. Все заработало. Задача выполнена. Он стоял среди гудящих серверов, и тишина внутри него была оглушительной. Хаотичная паника сменилась холодной, ясной яростью. Не на Тадмавриэля. На себя. Эти чувства — это слабость. Уязвимость. Дисбаланс. Они мешают работе. А все, что мешает работе, должно быть уничтожено. Выкорчевано с корнем. Он мысленно представил себе стальной ящик. Тяжелый, с толстыми стенками, с кодовым замком. Он взял все эти клокочущие внутри ощущения — стыд, интерес, то странное жгучее возбуждение, — скомкал их в один сплошной, уродливый шар и зашвырнул в этот ящик. Затем захлопнул крышку. Повернул замок. Поставил ящик в самый дальний угол своего сознания. Он выпрямился. Его дыхание выровнялось. Сердцебиение вернулось в привычный, скупой ритм. Он провел рукой по лицу, смывая следы непозволительной слабости. Он решил. Тадмавриэль — его начальник. И только. Переменный параметр в уравнении службы. Не объект для каких-то дурацких, не имеющих смысла чувств. Эти чувства бессмысленны. Они не приведут ни к чему, кроме профессионального краха и личного унижения. Он не позволит этому повториться. Никогда. Лололошка вышел из серверной. Его шаги снова были твердыми, быстрыми, отмеряющими расстояние с математической точностью. Его лицо представляло собой идеально застывшую, холодную маску. Он прошел обратно мимо столовой, не замедляя шага и не поворачивая головы. Он не видел и не слышал ничего, кроме цели — своего кабинета. Он должен был работать. Это было его крепостью. Его щитом. Его единственным смыслом. И он будет работать. Даже если тихий, навязчивый скребок о стальные стенки воображаемого ящика будет отдаваться в нем еще очень долго.

***

Следующий день начался с безупречной точности. Будильник — ледяной душ — строгий костюм — черное пальто. Воздух столицы снова был колючим, но Лололошка больше не чувствовал его влажности или густоты. Он был просто атмосферным явлением, не имеющим к нему отношения. Его кабинет встретил его стерильной тишиной. Пальто — на стойку. Сапоги — протерты. Терминал — запущен. Каждое движение было выверено, лишено малейшего намека на эмоцию. Он не думал о вчерашнем дне. Он приказал себе не думать. Мысли — это тоже ресурс, и он направлял его исключительно на работу. Он погрузился в данные. Отчеты, шифровки, потоки информации. Его сознание, как отлаженный скальпель, вскрывало аномалии, находило нестыковки, выстраивало паттерны. Он был машиной по обработке данных. Эффективной и безотказной. В 10:47 потребовалось его присутствие на планерке у нового начальника. Лололошка вошел в кабинет ровно за тридцать секунд до начала, занял место у стены, скрестив руки на груди. Его взгляд был направлен на стену напротив, чуть выше головы Тадмавриэля. Он видел его в поле периферийного зрения — белые волосы, темный китель, — но не более того. Это был просто визуальный объект, такой же, как стол или монитор. Не более значимый. Тадмавриэль вел совещание так же, как и изучал отчеты — без лишних слов, конкретно, по делу. Его бархатный голос, низкий и ровный, раздавал задания, ставил вопросы. Один из них был адресован Лололошке. — Майор, ваш прогноз по вероятности утечки по каналу «Сигма-девять»? Лололошка поднял голову, но его взгляд скользнул по плечу Тадмавриэля, упершись в точку на карте, висевшей на стене позади него. — Ноль целых четыре десятых процента, — голос прозвучал металлически-ровно, без единой вибрации. — Основной риск исходит не от внешнего вмешательства, а от человеческого фактора. Рекомендую усилить психометрическое тестирование для допущенных к каналу. Отчет с детализацией на вашем терминале. Он говорил с должностью. С позицией. Не с человеком. И в его тоне не было ни вызова, ни подобострастия — только чистая, обезличенная информация. Тадмавриэль кивнул, его фиолетовые глаза на мгновение задержались на лице Лололошки, но не нашли ничего, кроме холодной, отполированной до блеска профессиональной маски. — Принято. Следующий вопрос, — полковник перевел взгляд на другого сотрудника. Лололошка снова уставился в стену. Внутри не было ни всплеска, ни разочарования. Было ничего. Он добился своего. Полный контроль. Весь день прошел в этом ключе. Он появлялся там, где требовалось, отдавал распоряжения, принимал решения. Его видели в коридорах — быстрого, собранного, с взглядом, устремленным куда-то вдаль, поверх голов и обстоятельств. Он был тенью, идеальным солдатом, винтиком системы. Самым эффективным винтиком. Он не замечал, что Тадмавриэль, проходя мимо, никогда не смотрел в его сторону напрямую. Взгляд полковника скользил по обстановке, по подчиненным, оценивая общую картину, но будто сознательно избегал останавливаться на майоре. Как будто Лололошка был для него не просто одним из многих, а неким особым элементом, требующим специального, пока не найденного алгоритма взаимодействия. Или, что более вероятно, — досадной помехой, которую проще игнорировать. Обед Лололошка съел за своим терминалом. Черный контейнер. Отварная курица. Греча. Топливо. Он не пошел в столовую. Мысль о пари вызывала лишь легкое презрение — к тем глупым девчонкам, к их наивным играм, к самому себе за то, что на секунду поддался этому абсурду. К концу дня, отдавая подписанные документы секретарше, он случайно услышал обрывок разговора двух женщин из канцелярии. — …даже не смотрит ни на кого. Ходит, такой весь недоступный, будто и не здесь вовсе. —А я слышала, у него там, наверху, кто-то есть. Очень влиятельный. Вот он и не обращает ни на что внимания… Лололошка не замедлил шаг. Слова достигли его слуха, были обработаны аналитическим центром и отнесены к категории «нерелевантный шум». «У него есть партнер». Это был факт. Факт, который лишь укреплял его решение. Чужие отношения были еще одним слоем брони, еще одной непреодолимой преградой. И он не был разрушителем. Он был созидателем — созидателем порядка и эффективности. А беспорядок в виде нелепых чувств был надежно замурован в том самом стальном ящике. Он ушел с работы последним, как всегда. Надел пальто, поправил воротник, потушил свет в кабинете. Коридоры были пустынны и тихи. Его шаги отдавались эхом, но сегодня они звучали не как аккорд, а как монотонный метроном, отсчитывающий бесстрастные секунды идеально прожитого дня. Ничего не изменилось. Все было как всегда. Он был Лололошкой. Крепостью. И ни один полковник с фиолетовыми глазами не мог это изменить. Он вышел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но не вызвал никакой реакции. Он просто сделал вдох и зашагал вперед своим твердым, быстрым шагом. Внутри было тихо, пусто и очень, очень холодно. Именно таким он хотел себя видеть. Именно таким он и был. По крайней мере, ему так казалось. Где-то в глубине, на самом дне, в запертом стальном ящике, что-то шевельнулось. Одинокий, никем не услышанный стук. Но он был слишком тихим, чтобы его услышать.

***

Вечер опустился на здание тяжелым, неподвижным покрывалом. Лололошка, как всегда, задержался, доделывая последние правки в отчете. Воздух в его кабинете был кристально чистым и безжизненным, как в операционной. Он чувствовал некое подобие пустотного спокойствия. Да, ему стало легче. Забвение — лучшая анестезия для души, и он мастерски ею воспользовался. Все сложные, колючие чувства были аккуратно упакованы, описаны и сданы в архив под грифом «Не подлежит вскрытию». Тадмавриэль перестал быть человеком. Он стал функцией, элементом оргструктуры, набором должностных инструкций. И Лололошка был доволен этим. Ему было все равно, что думает полковник. Важны были только его приказы и оценка работы. Осталось одно — отнести подписанные документы. Обычная процедура. Он подошел к кабинету начальника и, не меняя бесстрастного выражения лица, толкнул дверь. Тадмавриэль сидел за своим столом, склонившись над развернутой папкой. На переносице покоились очки в тонкой металлической оправе, которые делали его профиль еще более отточенным и неестественно идеальным. Приглушенный свет настольной лампы выхватывал из полумрака высокие скулы, резкую линию подбородка, длинные белые ресницы, отбрасывающие тени на щеки. Он что-то быстро, почти машинально подписывал, его рука двигалась с уверенной легкостью. И в этот миг, прежде чем сознание успело включить фильтры, мысль ударила с обжигающей прямотой: «Он чертовски красивый». Мысль была тихой, искренней и абсолютно посторонней, как будто прозвучала не в его голове. Она пронеслась, чистая и незамутненная анализом, просто констатация факта, как «небо синее» или «воздух холодный». И тут же, словно сработала система противоракетной обороны, его внутренний цензор взвыл сиреной. СТОП. НЕДОПУСТИМО. Лололошка резко, почти грубо кашлянул в кулак, чтобы заглушить эту мысль собственным звуком. — Товарищ полковник, документы по операции «Гранит» для вашей подписи, — его голос прозвучал чуть громче и суше, чем обычно, выстреливая слова, как пули. Он сделал два четких шага вперед и положил папку на край стола, ровно напротив руки Тадмавриэля, но на почтительном расстоянии, чтобы даже их пальцы не могли случайно соприкоснуться. Он стоял по стойке «смирно», взгляд устремлен в пространство над головой начальника, выжидая. Внутри все звенело от тревоги. Он поймал себя на крамоле. На слабости. Это было недопустимо. Тадмавриэль не поднял головы. Он закончил подписывать текущий лист, поставил точку, отложил ручку и, не снимая очков, потянулся к новой папке. Его фиолетовые глаза, увеличенные стеклами, бегло пробежались по заголовку. — Получено, — произнес он своим низким, бархатным голосом, абсолютно бесстрастным. Он не взглянул на Лолошку. Не проявил ни малейшего интереса. Его внимание было полностью поглощено бумагами. — Свободны, майор. Это было все. Отстраненное, формальное разрешение уйти. Ничего личного. Ровно то, чего так хотел и добивался сам Лололошка. — Есть, — коротко бросил Лололошка, развернулся на каблуках и вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Он прошел по коридору, не замедляя шага, его сапоги отбивали четкий, безжалостный ритм. Внутри было пусто и тихо. Тот краткий, предательский всплеск был мгновенно задавлен, усыплен, уничтожен. Он был всего лишь майором, принесшим документы. Тадмавриэль был всего лишь полковником, их принявшим. Никаких лишних смыслов. Никаких подтекстов. Лололошка вернулся в свой кабинет, потушил свет и вышел на улицу. Холодный воздух снова не вызвал в нем никаких ощущений. Он застегнул пальто на все пуговицы, поднял воротник и зашагал прочь. Он добился своего. Полного контроля. И это была победа. Пусть и пахнущая стерильным холодом пустоты.

***

Лололошка вернулся в свою квартиру-келью. Ритуал был соблюден с удвоенной, почти маниакальной точностью: пальто на стойку, сапоги на полку, вытерты до идеального блеска, даже несмотря на ночной час. Он не чувствовал усталости — лишь пустоту, гудит как раскаленный двигатель, заглушенный сверхъестественным усилием воли. Он не стал есть. Мысль о еде вызывала легкую тошноту. Вместо этого он принял ледяной душ, стоя под ледяными струями до тех пор, пока кожа не покраснела и не онемела, а мысли не превратились в белый шум. Затем он лег в постель, на идеально застеленное безупречно гладкое белье, и уставился в потолок, командуя себе: «Спать». Сон наступил внезапно, как обморок. И с ним пришли они. Сны. Первый был обманчиво простым. Они стояли в бесконечном белом коридоре, похожем на служебный, но без дверей и окон. Тадмавриэль, без кителя, в одной темной рубашке, снимал очки и медленно проводил пальцами по переносице. Он не смотрел на Лололошку, а говорил куда-то в пространство, но каждое слово было обращено к нему: «Ваш анализ безупречен, майор. Абсолютно точен». И в этом сне эти слова наполняли Лололошку не гордостью, а каким-то теплым, тяжелым и сладким чувством, как густой мед. Он чувствовал не профессиональное удовлетворение, а личную, глубинную признательность. И желание подойти ближе. Сцена сменилась резко, без перехода. Теперь они были в его же кабинете. Тадмавриэль сидел на его столе, отодвинув терминал, и смотрел на него своими фиолетовыми глазами, в которых плескалась не холодная ясность, а темная, глубокая усмешка. Его длинные белые пальцы обхватили запястье Лололошки — кожа обжигающе горячая. «Вы же не боитесь превысить лимит допустимого, майор?» — звучал тот бархатный голос, но теперь в нем были обертоны, от которых по спине бежали мурашки. Лололошка во сне не отшатнулся. Он позволил этому прикосновению случиться. Более того, он жаждал его. И тогда сны стали темными, извилистыми, искаженными. Прикосновения стали настойчивее, грубее. Губы, которые во сне казались ему идеально очерченными и холодными, внезапно обжигали его кожу в самых немыслимых, неподобающих местах. Он видел себя — с запрокинутой головой, с затемненным взглядом, с губами, приоткрытыми не для отточенной реплики, а для тяжелого, прерывистого дыхания. Он слышал свой собственный голос, но это был не его голос — это был стон, сдавленный крик, мольба. Его собственная рука во сне тянулась, чтобы запустить пальцы в эти белые, как снег, волосы, сжать их, притянуть к себе этого человека, этого полковника, этого запретного, недосягаемого… НЕТ. Лололошка сорвался с кровати как подкошенный. Он рухнул на пол, зацепившись за простыню, и отполз в угол, на холодный паркет. Сердце колотилось где-то в горле, выстреливая кровью в виски оглушительной, болезненной пульсацией. Все тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Он был мокрым от холодного пота, волосы липли ко лбу, а на губах стоял солоноватый привкус страха и… чего-то еще. Чего-то стыдного и жгучего. Он сидел, обхватив колени, в абсолютной темноте, и пытался дышать. Воздух с свистом врывался в легкие, но не мог насытить их. Перед глазами все еще стояли обрывки снов — искривленные тени, горячие прикосновения, фиолетовый взгляд, полный не того, холодного, а пожирающего интереса. «Что это было? Что это было?» — стучало в висках. Он понимал. Разумом он понимал прекрасно. Сублимация. Подавленные либидозные импульсы. Психофизиологическая реакция на стресс и эмоциональную депривацию. Его мозг, всегда ищущий логичные объяснения, услужливо подбрасывал сухие термины. Но от этого не становилось легче. От этого было только страшнее. Потому что это значило, что он не контролирует. Не контролирует даже свое собственное подсознание. Та стальная крепость, которую он выстроил, имела брешь. И через нее прорвалось самое темное, самое постыдное, самое животное, что в нем было. Он не просто подумал о том, что начальник красивый. Его мозг, его тело, его сны — они уже проживали целые жизни с этим человеком. Непристойные, подробные, извращенные жизни. Он сгреб пальцы в волосы, сжал их так, что боль пронзила кожу головы. Он пытался зацепиться за эту боль, как за якорь. Это было реально. А то — нет. То был бред. Помешательство. «Я схожу с ума», — прошептал он в темноту, и его голос прозвучал хрипло и чужо. Он просидел так до самого утра, зарывшись в колени, пытаясь выжечь из памяти обжигающие образы. Но они вросли в него, как метастазы. И он знал, что с этого дня его война была проиграна. Он мог сколько угодно игнорировать Тадмавриэля при свете дня, но ночью его разум предательски принадлежал тому, кого он так отчаянно пытался изгнать.

***

Весь следующий день стал для Лололошки одним сплошным, изматывающим кошмаром наяву. Он сидел перед мониторами, но строки кода и сводок расплывались, превращаясь в хаотичные узоры. Вместо анализа данных его мозг, предательский и неуправляемый, услужливо подкидывал обрывки вчерашних снов. Яркие, постыдные, обжигающие. Он видел не цифры, а отблеск лампы на идеальной линии скулы Тадмавриэля. Слышал не монотонный гул серверов, а низкий, бархатный смех, обращенный к нему. Чувствовал не холод клавиатуры под пальцами, а призрачное, навязчивое тепло прикосновения. — Майор? Ваше решение по протоколу «Дельта»? — раздался голос коллеги из-за спины. Лололошка вздрогнул, как от удара током. Он резко обернулся, и в его глазах на мгновение мелькнула чистая, животная паника, прежде чем он сумел натянуть на лицо привычную ледяную маску. — Протокол требует доработки, — выдавил он, голос звучал хрипло и неестественно. — Я… изучу и направлю комментарии. Коллега, привыкший к его молниеносным и точным ответам, с недоумением отступил. Это было ужасно. Унизительно. Его разум, его главный инструмент, его оружие — отказался ему подчиняться. Он был как пилот, у которого внезапно отказали все приборы и который летит вслепую, полагаясь лишь на искаженные, опасные видения. Мысли путались, сбивались с логических цепочек и уходили в самые немыслимые, похабные стороны. Он ловил себя на том, что пялится в одну точку на мониторе, а сам представляет, как те самые длинные, белые пальцы, которые он видел во сне, скользят по… Он с силой сжал кулаки, вонзив ногти в ладони. Боль, острая и реальная, на секунду пронзила туман. Он глубоко, с усилием вдохнул. «Соберись. Ты — Лололошка. Ты — крепость», — приказывал он себе. Но крепость была разрушена изнутри. Гарнизон взбунтовался. К обеду голова раскалывалась от напряжения и недосыпа. Он не мог есть. Вид своей пресной, функциональной еды вызывал тошноту. Вместо этого он выпил два стакана ледяной воды, пытаясь остудить внутренний пожар. Он понимал, что так нельзя. Без контроля он не просто плохо работал — он не работал вообще. Он допускал ошибки, пропускал очевидные вещи. Его профессиональная броня, которую он годами выковывал, трещала по швам, обнажая беззащитного, запутавшегося человека. Ему нужно было успокоиться. Немедленно. Любой ценой. С позором осознавая свою слабость, он поднялся и мертвыми шагами направился в медпункт, расположенный на втором этаже. — Майор? — удивленно подняла бровь дежурная врач, женщина лет пятидесяти с усталым, но опытным лицом. — Что-то случилось? Лололошка стоял по стойке «смирно», глядя куда-то мимо нее, на медицинский плакат с изображением скелета. — Нарушение сна, — отчеканил он, голос звучал хрипло и неестественно ровно. — Требуется седативное средство. Для поддержания работоспособности. Врач внимательно посмотрела на его осунувшееся лицо, на тени под глазами, на легкую дрожь в сжатых кулаках. — Стресс? — спросила она просто. — Что-то вроде того, — сквозь зубы выдавил он. Она вздохнула, покопалась в аптечном шкафу и протянула ему маленький, неприметный блистер с несколькими таблетками. — На ночь. Половину. Не совмещать с алкоголем. И не увлекаться, майор, это не решение проблемы, а костыль. — Костыль мне и нужен, — безжалостно констатировал он сам себе, забирая таблетки. — Спасибо. Он положил блистер в карман кителя, словно контрабанду, и вернулся в свой кабинет. Не решаясь принять таблетку сейчас, он просто положил ее на край стола, рядом с мышью. Маленький белый кристаллик порядка в хаосе его мыслей. Сам факт его присутствия немного успокаивал. Он снова попытался работать. Образы накатывали снова, но теперь он смотрел на таблетку и думал: «Вечером. Вечером это прекратится». Это была его маленькая, жалкая победа. Победа над самим собой, которая на самом деле была поражением. Но сейчас его устраивало и это. Лишь бы это прекратилось.

***

Вечером, в стерильной тишине своей квартиры, Лололошка смотрел на маленькую белую таблетку, лежавшую на ладони. Она казалась таким ничтожным ответом на тот ураган, что бушевал внутри него. Но это был единственный ответ, который у него был. Он проглотил ее, запив глотком ледяной воды, без выражения на лице. Ритуал отчаяния, исполненный с безупречной точностью. Сон наступил быстро, тяжелый и густой, как смола. Седативное средство сделало свое дело — сны потеряли свою яркую, обжигающую похабность. Они стали размытыми, обрывчатыми, как плохо настроенный канал. Тадмавриэль снился ему не как активный участник, а как тихая, неотвратимая тень. Он видел его стоящим в конце бесконечного коридора, молчаливого, в своих очках, смотрящего сквозь него. Он видел его силуэт за стеклом своего же кабинета, наблюдающего. Один раз ему приснилось, что они просто молча едут в лифте, плечом к плечу, и это молчание было громче любого крика, тяжелее любого прикосновения. Это не было кошмаром. Это было хуже. Это была навязчивая, тихая присутственность, от которой нельзя было проснуться с криком, но которая наутро оставляла после себя тягостное, необъяснимое чувство тоски и незавершенности. Он проснулся с ощущением, что не отдыхал ни секунды. Голова была тяжелой, мышцы одеревеневшими. Таблетка подарила не покой, а лишь временное перемирие с самым ярким безумием. Но осада крепости продолжалась. И теперь, в сером свете утра, его ждало самое тяжелое — осознание полного, абсолютного одиночества. Он сидел на краю кровати и понимал, что ему некуда идти. Не с кем говорить. Рассказать коллегам? Они его боялись. Любая попытка откровенности была бы воспринята как слабость, немедленно растиражирована и высмеяна. Он стал бы посмешищем. «Железный Лололошка спятил из-за начальника». Пойти к врачу? Та, что выдала таблетки, смотрела на него с профессиональным безразличием. Ее интересовали симптомы, а не причины. А если бы он сказал правду: «Мне снятся извращенные сны о моем новом начальнике», — это стало бы главной сплетней во всем здании к концу дня. Он не доверял им. Не доверял никому. Друзей… У него не было друзей. Его лучшим, единственным другом всегда была работа. Четкая, логичная, предсказуемая. Она не предавала, не требовала ничего, кроме его компетентности. А теперь она стала полем битвы, где его же собственный разум обращал против него самое грязное оружие. Он представил, как пытается «выговориться» документам. Стоит перед стопкой идеально составленных отчетов и шепчет им о своем смятении, о фиолетовых глазах, о том стыде, что разъедает его изнутри. Это было так абсурдно, что на его лице на мгновение появилось что-то, почти похожее на гримасу боли. А потом его мысли обратились к Тадмавриэлю. Он представил эту картину: входит в его кабинет, становится по стойке «смирно» и говорит: «Товарищ полковник, я испытываю к вам неконтролируемое влечение, которое выражается в виде навязчивых сновидений сексуального характера. Прошу вас принять меры или проинструктировать, как мне дальше работать». Холодный, фиолетовый взгляд, полный недоумения и брезгливости. Легкая усмешка. Фраза, отточенная и убийственная: «Майор, вам явно требуется отдых. Или перевод в другое подразделение. Не занимайтесь чушью и не тратьте мое время». Этот мысленный диалог заставил его содрогнуться. Нет. Это было абсолютно невозможно. Немыслимо. Он был в ловушке. Заперт в собственной голове с безумием, которое медленно, но верно пожирало его изнутри. Не было выхода. Не было спасения. Не было даже крошечного люка, в который можно было бы крикнуть о помощи. Он поднялся и, как автомат, начал готовиться к работе. Душ. Одевание. Завтрак. Каждое движение было механическим, лишенным смысла. Единственным островком реальности оставалась служба. Даже несмотря ни на что. Он должен был идти. Потому что больше ему идти было некуда. Его мир, некогда такой простой и понятный, сузился до размеров кабинета с двумя мониторами и тикающего в груди безумия, которое не с кем было разделить.

***

Совещание в кабинете Тадмавриэля проходило в своем обычном, бесстрастном ритме. Полковник, стоя у интерактивной доски, четко и без лишних эмоций разбирал новый оперативный план. Его бархатный голос был ровным, каждое слово взвешенным и значимым. Лололошка сидел прямо, уставившись в блокнот, и старался концентрироваться на сухих фактах, цифрах, схемах. Первые пятнадцать минут ему почти удавалось это. Лекарство, принятое накануне, притупило остроту желаний, оставив лишь глухой, фоновый гул. Он был крепостью, хоть и с потрескавшимися стенами. Но потом все пошло наперекосяк. Тадмавриэль, объясняя тонкости взаимодействия с другим ведомством, сделал характерный жест рукой — плавный, точный, и его длинные пальцы на мгновение оказались в луче света от проектора. И этого было достаточно. В голове у Лололошки, словно взорвалась бомба, возникла яркая, постыдная картинка. Не сон, не размытый образ, а кристально ясная, извращенная фантазия с участием этих самых пальцев и… него самого. Он резко дернулся, едва не сбросив блокнот на пол. По спине пробежали ледяные мурашки, а по щекам разлился жаркий, предательский румянец. Он судорожно сглотнул, чувствуя, как пересыхает в горле. Сердце заколотилось с такой силой, что он почти физически ощущал, как дрожит его грудная клетка. Он уставился в блокнот, пытаясь дышать глубже и ровнее, но взгляд его был стеклянным, невидящим. Он больше не слышал слов Тадмавриэля, лишь гул в собственных ушах и похабный шепот собственного же воображения. «Держись. Держись, черт возьми. Ты на совещании. Он твой начальник. Соберись!» Он впился ногтями в колено под столом, пытаясь болью вернуть себя в реальность. Это сработало. На секунду. Но стоило ему украдкой поднять взгляд… Тадмавриэль как раз слегка наклонил голову, слушая вопрос одного из сотрудников. Белая прядь волос выскользнула из-за уха и упала на его щеку. И Лололошка с животным, неконтролируемым желанием представил, как он сам, вопреки всем законам и уставам, перегибается через стол и… Он издал тихий, сдавленный звук, нечто среднее между кашлем и стоном, и резко зажал переносицу, делая вид, что у него просто разболелась голова. Он чувствовал, как пот проступает на лбу под челкой. «Никто не заметил. Никто не заметил», — молился он про себя, ненавидя каждую клеточку своего предательского тела. Почти никто. Его коллеги, увлеченные докладом, и правда не обратили внимания на странную реакцию майора. Но один человек заметил. Тадмавриэль, закончив отвечать на вопрос, на секунду перевел свой фиолетовый взгляд на Лололошку. Взгляд был быстрым, как вспышка, но невероятно интенсивным. Он заметил резкий вздох, неестественную бледность, сменившуюся румянцем, и судорожно сжатые пальцы на коленях. Он заметил все. Совещание закончилось. Сотрудники стали по одному выходить из кабинета. Лололошка поднялся, стараясь двигаться как можно более механически, и направился к выходу, глядя себе под ноги. — Майор Лололошка, задержитесь на минуту, — раздался тот самый бархатный голос. Лололошка замер на пороге, почувствовав, как земля уходит из-под ног. Он медленно обернулся. Кабинет был почти пуст. Тадмавриэль стоял возле своего стола, отложив планшет. — Закройте дверь, — тихо распорядился он. Лололошка повиновался, щелчок замка прозвучал для него как приговор. Он стоял, не поднимая глаз, чувствуя на себе тяжелый, изучающий взгляд. Тадмавриэль медленно приблизился. Он не подходил слишком близко, сохраняя дистанцию, но его присутствие ощущалось физически, как изменение давления. — Со мной все в порядке, товарищ полковник, — выдавил Лололошка прежде, чем тот успел что-то сказать. Голос его прозвучал неестественно громко и хрипло. — Вы уверены? — спросил Тадмавриэль. Его тон был ровным, без осуждения, но и без сочувствия. Чисто аналитическим. — В течение последних десяти минут вы выглядели так, словно вам физически нездоровилось. Вы побледнели, у вас дрожали руки. Вы не отвечали на прямой вопрос о вашем секторе ответственности. Лололошка сглотнул ком в горле. «Он все видел. Все». — Мигрень, — просипел он, находясь на грани паники. Это была первая более-менее правдоподобная причина, которая пришла в голову. — Резко разболелась голова. Мешает сосредоточиться. Прошу прощения за сбой в работе. Он ждал колкости. Высмеивания. Холодного указания «взять себя в руки». Но Тадмавриэль молча наблюдал за ним несколько секунд. Его фиолетовые глаза, казалось, сканировали каждую черту его лица, каждый мускул, выдававший напряжение. — Мигрень — серьезное недомогание, — наконец произнес он. Его голос по-прежнему был лишен эмоций, но в нем не было и привычной ледяной отстраненности. — Работать в таком состоянии не только неэффективно, но и вредно для здоровья. Он отошел к своему столу, открыл верхний ящик и достал оттуда волдырь с одной таблеткой. Он вернулся и протянул ее Лололошке. — Это не то, что вам выдали в медпункте. Более сильное. Примите. И отправляйтесь домой. Лололошка замер, не в силах пошевелиться. Он смотрел на таблетку, затем на лицо Тадмавриэля, пытаясь найти в нем подвох, насмешку, что угодно. Но видел лишь ровную, непроницаемую профессиональную вежливость. — Я… я могу работать, — пробормотал он, но это прозвучало жалко и неубедительно. — Приказ, майор, — голос Тадмавриэля не повысился, но в нем появилась стальная нотка, не терпящая возражений. — Больной сотрудник — это слабое звено в системе. Я не могу допустить сбоев из-за чьей-то мигрени. Вы свободны. На сегодня и на завтра. Вернетесь, когда будете полностью здоровы. Лололошка машинально взял таблетку. Пластик волдырь-а был холодным. — Так точно, — прошептал он, разворачиваясь к выходу. Его мысли путались. С одной стороны — жгучее унижение от того, что его выставили за дверь как бракованный инструмент. С другой — странное, щемящее чувство от того, что его… заметили. Позаботились? Нет, не позаботились. Просто устранили неполадку. — И, майор, — снова раздался голос Тадмавриэля, когда его рука уже лежала на ручке двери. Лололошка замер. — В следующий раз не геройствуйте. Немедленно сообщайте о недомогании. Понятно? — Понятно, — выдавил Лололошка и буквально выскочил из кабинета. Он шел по пустому коридору, сжимая в кармане злосчастную таблетку. Его выгнали. Отстранили от работы. Его единственного спасения. И сделал это тот самый человек, от которого он сходил с ума. Ирония ситуации была настолько горькой, что он чуть не рассмеялся вслух. Вместо этого он просто стиснул зубы и зашагал к выходу, чувствуя себя окончательно и бесповоротно разбитым.

***

Лололошка добрался до своей квартиры на автопилоте. Дверь закрылась с глухим щелчком, окончательно отсекая его от внешнего мира. Внутри было тихо, пусто и так же холодно, как в его кабинете. Словно склеп. Он чувствовал себя выжатым, как лимон. Не физически — морально. Унизительный разговор с Тадмавриэлем, этот взгляд, полный холодной аналитики, и позорное отстранение от работы — все это тяжким грузом давило на плечи. Словно робот, исполняющий последнюю команду, он снял пальто, повесил его. Затем принялся за китель, снимая его с таким усилием, будто это была броня, в которой он провел годы. Галстук, рубашка, брюки — все аккуратно сложено на стул. Остаться в нижнем белье показалось ему недостаточным. Словно ткань напоминала о форме, а форма — о службе, а служба — о нем. Он снял все. До гола. Стоя посреди гостиной, он чувствовал холодный воздух на коже. Он был уязвим, гол, без своей привычной брони. Именно таким он себя и ощущал изнутри. Он поймал свое отражение в темном экране телевизора — бледное, осунувшееся лицо, слишком большие глаза с темными кругами, стройное, почти хрупкое тело. Не майор ФСБ. Просто человек. Запутавшийся и одинокий. Он залез под одеяло, натянув его почти на голову, стараясь спрятаться от всего мира. Ткань была холодной и грубоватой. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, и смотрел в стену. Мысли, до этого момента загнанные в самый дальний угол сознания шоком и унижением, выползли наружу. Теперь им ничто не мешало. Почему он? Почему именно он? Он перебирал в памяти каждую деталь, каждую встречу. Первый взгляд, тот самый, что пробрал его до дрожи. Холодную профессиональность Тадмавриэля. Его бархатный голос. Тот случай в столовой. Его слова: «У меня есть партнер». Голова начала раскалываться. Тупая, давящая боль висков. Он зажмурился, но от этого картинки внутри становились только ярче. С проклятием он выбрался из-под одеяла, нашел на тумбочке пульт и включил телевизор. Яркий свет экрана резанул глаза. Шум заполнил комнату — какой-то дурацкий сериал, потом реклама, потом новости. Он увеличил громкость, пытаясь заглушить внутренний голос. Не помогало. Слова дикторов и актеров пролетали мимо ушей, не задерживаясь в сознании. Они были просто набором звуков. А внутри продолжался свой, отдельный фильм. С фиолетовыми глазами и белыми волосами в главной роли. «Прекрати. Просто прекрати», — приказал он себе, впиваясь пальцами в виски. Мысли лезли и лезли, навязчивые, как осы. Он представлял, кем мог быть тот партнер. Кто-то умный, красивый, успешный. Кто-то, кто не падает в обморок от одного взгляда и не покрывается идиотским румянцем. Кто-то, кого Тадмавриэль считал равным. А может… Может, это он сам? Мысль пронеслась, как зарница, ослепительная и безумная. Может, Тадмавриэль солгал? Сказал это специально, глядя именно на него, стоящего в проеме? Чтобы дать понять? Чтобы оградить себя от возможных проблем? Чтобы Лололошка не лез, не надеялся, не смотрел на него так голодно? Но нет. Это была глупость. Самообман отчаявшегося человека. Тадмавриэль был прямым и холодным. Если бы он хотел дать отпор, он сделал бы это прямо и жестко, без таких тонких намеков. Его слова в столовой были ответом на дурацкий вопрос, брошенным в пространство, а не персональным посланием. Он снова представил его — холодного, недосягаемого, идеального. И рядом с ним — кого-то другого. Неизвестного. Счастливчика, который имеет право касаться его, говорить с ним не о работе, видеть его без этой ледяной маски. От этой мысли стало так больно, что он сжался еще сильнее. Ревность? Да. Глупая, беспомощная, унизительная ревность к призраку. Он решил, что это и есть окончательный ответ. Точка. Тадмавриэль сказал то, что сказал, потому что это была правда. У него была своя жизнь, свой человек. А Лололошка был для него лишь одним из многих подчиненных. Полезным, но абсолютно безликим инструментом. И его дурацкие чувства, его сны, его муки — все это было лишь досадным шумом, который даже не доходил до сознания полковника. Он выключил телевизор. Внезапно наступившая тишина оглушила его. Решение было принято. Жестко, бесповоротно и до боли ясно. Ему нечего надеяться. Нечего ждать. Его чувства — это его личная проблема, его крест, его безумие, с которым он должен разбираться в одиночку. Тадмавриэль даже не подозревает о его существовании в таком ключе. А если бы узнал — лишь вежливо отстранился бы, как от неисправной техники. Лололошка лежал в темноте, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри него медленно, болезненно угасает последняя искра какой-то безумной надежды. На ее месте оставалась лишь пустота. Холодная, тяжелая и бесконечно одинокая. Он закрыл глаза. Завтра он снова пойдет на службу. Он будет делать свою работу. Он будет безупречным майором Лололошкой. Он запрет это безумие еще глубже, зальет бетоном и будет делать вид, что его не существует. И так — до конца своих дней.

***

Весь следующий день Лололошка провел в странном, нервном ожидании. Его стерильная квартира, обычно бывшая его крепостью, вдруг стала напоминать клетку. Тишина давила на уши, а отсутствие привычного гула терминалов и щелчка клавиш вызывало физический дискомфорт. Он ловил себя на том, что постоянно смотрит на часы, мысленно прикидывая, что сейчас происходит на работе: планерка, разбор ежедневных сводок, решение оперативных вопросов. Его мозг, лишенный главной пищи — работы, — начал по инерции прокручивать служебные задачи. «Петров наверняка снова проворонил задержку в логах», «В криптографическом отделе сегодня должно было прийти новое оборудование, справятся ли они с настройкой?». Он волновался. Не за коллег, нет. Он волновался за слаженность механизма, частью которого являлся. Его механизма. Его смысла. Мысли о Тадмавриэле приходили, но теперь они были приглушенными, словно присыпанными песком. Не было той яркой, обжигающей паники, не было похабных фантазий. Была лишь тяжелая, ноющая констатация факта: «Он есть. Он начальник. У него есть партнер». Решение, принятое ночью, казалось единственно верным. Забыть. Вычеркнуть. Перевести в категорию «нерелевантных данных». Он построил в голове новую, более прочную стену. Не между собой и своими чувствами — с этим он явно проигрывал. А между собой и объектом этих чувств. Его план был прост и ясен: Не смотреть на Тадмавриэля. Вообще. Если тот в поле зрения — переводить взгляд на стену, на документы, в окно. Свести любое общение к абсолютному минимуму. Отвечать только на прямые вопросы. Коротко, по делу, без глазного контакта. Никогда не оставаться с ним наедине. Выходить из кабинета последним, заходить — только в присутствии других. Это была тактика полного избегания. Не самая достойная для офицера, но единственно возможная для его собственного душевного выживания. На следующее утро он вернулся на службу. Его появление в здании было замечено — несколько коллег удивленно покосились на него, явно зная о его «мигрени» и отстранении. Он проигнорировал их взгляды. Его кабинет встретил его холодной тишиной. Он провел свой утренний ритуал с удвоенной тщательностью, как будто от этого зависела не только его работа, но и жизнь. Пальто — идеально на стойке. Сапоги — начищены до зеркального блеска. Запуск терминала. Он погрузился в ворох накопившихся отчетов и сообщений. Работа захлестнула его с головой, и он с жадностью ухватился за нее, как утопающий за соломинку. Здесь все было понятно. Здесь были правила, логика, порядок. Здесь не было места фиолетовым глазам и бархатному голосу. На планерку он зашел ровно в последнюю секунду и встал у двери, чтобы иметь возможность быстро ретироваться. Когда говорил Тадмавриэль, Лололошка смотрел на его галстук. Не на лицо, не на глаза — на узел галстука. Это был безопасный объект. Лишенный выразительности. Один раз он почувствовал на себе тяжесть того самого взгляда. Он поднял глаза и на долю секунды встретился с фиолетовыми глазами. В них не было ни любопытства, ни насмешки. Была лишь легкая, почти нечитаемая тень чего-то… озадаченного? Но Лололошка немедленно опустил взгляд, как будто его обожгли, и уткнулся в блокнот, делая вид, что записывает что-то сверхважное. Тадмавриэль не стал его задерживать после совещания. Не подошел. Не спросил о здоровье. Он принял правила игры, которые ему невольно навязали. Полковник и майор. Две параллельные линии, которые не должны пересекаться. К концу дня Лололошка почувствовал странное, почти эйфорическое облегчение. Ему удалось. Он продержался целый день. Не опозорился. Не поддался панике. Его план работал. Он ушел с работы последним, как обычно. На улице уже темнело. Он застегнул пальто на все пуговицы и зашагал домой своим быстрым, решительным шагом. Внутри не было прежней боли и смятения. Была пустота, но не тяжелая, а скорее легкая, облегчающая. Как после сложной операции, когда больной орган наконец-то удален. Да, он вырезал из себя целый кусок — надежду, влечение, интерес. Но зато теперь он мог жить. Функционировать. Работать. Он смотрел на огни города и думал, что, возможно, так и должно быть. Не у всех должна быть личная жизнь. Не всем дано чувствовать. Его удел — служба. Его любовь — работа. И в этом есть своя, холодная и строгая, но абсолютная ясность. Он был Лололошкой. Майором. И этим все было сказано.

***

Конец недели выдался напряженным. Поступила информация о возможной попытке передачи секретных данных за границу. Весь отдел работал в авральном режиме, проверяя лог-файлы, прослушки, отчеты внешнего наблюдения. Лололошка, как всегда, погрузился в работу с головой, отлавливая малейшие аномалии в цифровых потоках. Его план избегания Тадмавриэля работал с переменным успехом — на общих совещаниях удавалось сохранять дистанцию, но волна оперативки то и дело вынуждала их пересекаться в коридорах и у лифтов. Именно у лифта их и настигла небольшая, но досадная катастрофа. Лололошка, несший стопку свежих распечаток с расшифровками перехватов, резко повернулся, чтобы уступить дорогу группе техников, и на полном ходу столкнулся с кем-то твердым и непоколебимым. Бумаги взметнулись в воздух и плавно опустились на пол белой метелью. — Простите, я не… — начал он автоматически и замер. Перед ним стоял Тадмавриэль. Полковник не пошатнулся, лишь его фиолетовые глаза сузились от легкого удивления. Он уже наклонился, чтобы помочь собрать бумаги. — Не надо, — резко сказал Лололошка, сам тут же опускаясь на корточки и лихорадочно сгребая листы. — Я сам. Это моя вина. Но Тадмавриэль проигнорировал его протест. Он молча, с той же выверенной эффективностью, что и во всем, принялся собирать бумаги, сортируя их по порядку страниц. Его длинные пальцы двигались быстро и точно. Лололошка сидел на корточках, чувствуя, как жар разливается по шее. Он старался не смотреть на эти руки, на те самые руки, что являлись ему в кошмарах. — Кажется, все, — бархатный голос прозвучал прямо над его ухом. Тадмавриэль протянул ему аккуратно сложенную пачку. Их пальцы случайно соприкоснулись. Лололошка вздрогнул, как от удара током, и выхватил бумаги. — Благодарю, — пробормотал он, вскакивая на ноги и отступая на шаг. — Товарищ полковник. Он готов был броситься прочь, но Тадмавриэль не двигался с места. Его фиолетовый взгляд был тяжелым и изучающим. — Майор, — произнес он тихо, так, чтобы не слышали техники, проходящие мимо. — У меня сложилось впечатление, что вы меня избегаете. Лололошка ощутил, как земля уходит из-под ног. Он замер, сжимая в руках папку так, что костяшки побелели. — Это не так, товарищ полковник. Просто высокий уровень занятости. Оперативная обстановка… — Не надо, — Тадмавриэль мягко, но неумолимо прервал его. — Я не генерал Иванов. Мне не нужны рапорты о занятости. Мне нужна эффективность. А эффективность требует четкого и иногда прямого взаимодействия. Вы же сами этого принципа придерживаетесь, не так ли? Лололошка молчал, глядя куда-то в область его подбородка. — Ваша работа безупречна, майор, — продолжил полковник, и в его голосе впервые появились едва уловимые нотки чего-то, кроме холодной констатации фактов. — Но последние несколько дней вы напоминаете загнанного зверя. Я не требую объяснений. Но я требую, чтобы это не сказывалось на делах. Понятно? — Так точно, — выдавил Лололошка. — И еще кое-что, — Тадмавриэль сделал крошечную паузу. — То, что я сказал тогда в столовой… о партнере. Это было сказано для того, чтобы прекратить бесполезные сплетни. Не более того. Сердце Лололошки пропустило удар, а затем заколотилось с бешеной силой. Он поднял глаза и на секунду встретился с фиолетовым взглядом. В нем не было ни лжи, ни игры. Была все та же выверенная точность. Правда. Или то, что он считал нужным сказать. — Мне нет дела до сплетен, товарищ полковник, — голос Лололошки прозвучал неестественно глухо. — Меня интересует только работа. Уголок губ Тадмавриэля дрогнул на миллиметр. Было почти невозможно сказать, улыбка это или гримаса легкого раздражения. — Что ж, это похвально. На сегодня все, майор. Он развернулся и ушел, оставив Лололошку стоять с папкой в руках и с хаосом в душе. Его стальной ящик, в который он так старательно заточил все свои чувства, дал трещину. Оттуда, наружу, пробивался крошечный, ослепительный луч безумной надежды. «Это было сказано… чтобы прекратить сплетни. Не более того». Значит, партнера… может, и не было? Или был, но Тадмавриэль счел нужным сообщить ему, Лололошке, что это не имеет значения? Зачем? Почему? Вопросы звенели в его голове, сбивая все настройки. Он медленно побрел к своему кабинету, не видя ничего вокруг. Вечером он не пошел домой сразу. Он остался, якобы чтобы доделать работу, но на самом деле — чтобы прийти в себя. Воздух в здании был звеняще пустым и тихим. Он сидел за своим терминалом, уставившись в экран, но не видя строк кода. Вдруг его взгляд упал на внутренний служебный мессенджер. На чат с позывным «Т-эль» — личный канал связи с Тадмавриэлем. Они обменивались тут только сухими служебными сообщениями. И тут его, Лололошку, человека логики и порядка, осенила безумная, абсолютно иррациональная идея. Идея, родившаяся не в голове, а где-то в глубине распахнутой настежь души. Он открыл чат. Его пальцы зависли над клавиатурой. Разум кричал, что это самоубийство, профессиональное и личное. Но что-то другое, более сильное, заставляло их двигаться. Он написал. Всего одну строку. Без обращений, без подписи. Просто вопрос, который жгло его изнутри все эти дни. «Почему вы тогда посмотрели именно на меня?» Он имел в виду тот момент в столовой. Момент, когда Тадмавриэль, отвечая на дурацкий вопрос о партнере, смотрел прямо на него, стоящего в дверях. Отправив сообщение, он тут же вырубил терминал, вскочил из-за стола и, не задерживаясь ни на секунду, почти выбежал из кабинета. Он шел по темному коридору, и ему казалось, что его сердцебиение эхом отдается по всему зданию. Он совершил нечто немыслимое. Перешел грань. Нарушил все свои и чужие правила. Теперь оставалось только ждать. И бояться.

***

Ночь была долгой и мучительной. Лололошка ворочался в своей стерильно чистой постели, вгрызаясь взглядом в потолок, словно пытаясь найти в его белизне ответы на свои же дурацкие вопросы. Зачем? Зачем ты это сделал? — этот внутренний вопль звучал в нем снова и снова, заглушая даже тиканье часов. Он, майор ФСБ, человек, чья жизнь была подчинена железной логике и холодному расчету, совершил акт чистейшего, беспримесного безумия. Он отправил своему прямому начальнику, полковнику, сообщение, которое с легкостью могло быть истолковано как… как что? Как намек? Как признание? Как непрофессиональная слабость? Он сжал виски пальцами, пытаясь выдавить из себя эту память. Но она въелась в него, как кислота. Каждое слово того сообщения горело в его мозгу раскаленным железом: «Почему вы тогда посмотрели именно на меня?» Глупо. Нелепо. По-детски прямо. И абсолютно непоправимо. Он не спал. Вместо сна его сознание терзали картины возможного развития событий. Тадмавриэль показывает это сообщение коллегам по руководству. Смех. Недоумение. Протокол о неадекватности. Приказ о психиатрической экспертизе. Позорное увольнение. Его жизнь, выстроенная с таким трудом, рушится в одночасье из-за одной идиотской секунды слабости. Под утро он, наконец, провалился в тяжелый, беспросветный сон, но и там его преследовали фиолетовые глаза, смотрящие на него с холодным осуждением.

***

Утро не принесло облегчения. Голова раскалывалась, веки казались налитыми свинцом. Он механически выполнил свой утренний ритуал, но движения были лишены привычной выверенности. Пальто висело чуть кривовато, а на сапоге осталось едва заметное пятнышко от вчерашней лужи. Он шел на работу, и каждый шаг давался ему с трудом. Сегодня он не был крепостью. Он был ее жалким подобием, руинами, заваленными обломками собственной глупости. Здание ФСБ встретило его все тем же гулом и напряжением, но сегодня он чувствовал себя не частью этого механизма, а посторонним предметом, застрявшим в шестеренках. Взгляды коллег, обычно заставлявшие их отводить глаза, сегодня казались ему испытующими, знающими. «Они уже все знают», — шептал ему изнутри панический голос. Он почти вбежал в свой кабинет, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, пытаясь отдышаться. Сердце бешено колотилось. Его взгляд упал на терминал. Там, в углу экрана, горел значок непрочитанного сообщения. В системе внутреннего мессенджера. От отправителя «Т-эль». Лололошка замер. Весь мир сузился до этого одного пикселя на экране. Кровь отхлынула от лица, оставивая кожу ледяной. Он не мог пошевелиться. Пять минут он просто стоял, уставившись на значок, словно ожидая, что сообщение само прочитается и исчезнет, избавив его от необходимости это делать. Но оно не исчезало. Оно висело там, безмолвное и неумолимое, как приговор. Собрав всю свою волю в кулак, он заставил себя сделать шаг. Потом другой. Он опустился в кресло, его пальцы с трудом нашли клавиши. Курсор поплыл к злополучному значку. Он щелкнул. Сообщение открылось. Одно-единственное предложение. Без приветствия, без подписи. Стиль Тадмавриэля — выверенный, точный, без единого лишнего слова. Но смысл от этого становился только весомее. «Потому что вы смотрели на меня так, словно ждали именно этого ответа.» Лололошка перечитал строку. Затем еще раз. Мозг, отупелый от недосыпа и паники, отказывался воспринимать смысл. Это был не выговор. Не насмешка. Не приказ явиться для объяснений. Это было… признание. Признание в том, что его взгляд был замечен, прочитан и… понят. Тадмавриэль не отмахнулся от него. Он его увидел. И его ответ в столовой был не просто отмашкой от надоедливых сотрудниц. Он был… адресован ему, Лололошке. Лично. По телу пробежала странная, смешанная дрожь — леденящего ужаса и обжигающего, запретного возбуждения. Он сжал кулаки, пытаясь совладать с накатывающей волной эмоций. Это было хуже, чем любой выговор. Хуже любого наказания. Потому что это означало, что между ними теперь существует какая-то немая связь, какое-то понимание, выходящее за рамки субординации. И он, Лололошка, абсолютно не знал, что с этим делать. Внезапный резкий звонок служебного телефона заставил его вздрогнуть и чуть не подпрыгнуть на месте. Он схватил трубку, голос его прозвучал хрипло и неестественно: —Майор Лололошка. — Ко мне. Немедленно, — раздался в трубке тот самый бархатный голос. В нем не было ни гнева, ни раздражения. Была лишь привычная, железная команда. И брошенная, прежде чем он успел ответить, отбойная. Лололошка медленно опустил трубку. Его ладони вспотели. Сообщение на экране все еще горело, подтверждая, что ночный кошмар стал явью. Он поднялся. Ноги были ватными. Он поправил китель, провел рукой по лицу, пытаясь стереть с него следы паники и бессонницы, и направился к выходу. На этот раз ему не нужно было избегать. Его сами позвали на ковер. И он шел навстречу своей судьбе, не зная, ждет ли его там уничтожение или нечто иное, куда более страшное и непонятное. Но выбора у него не было. Приказ был отдан.

***

Путь до кабинета Тадмавриэля показался Лололошке бесконечным и в то же время промелькнувшим как одно мгновение. Каждый его шаг, отмеренный каблуками сапог, гулко отдавался в пустом коридоре, сливаясь с бешеным стуком его собственного сердца. Он чувствовал себя заключенным, идущим на эшафот. Внутри все кричало и цепенело от ужаса. Сообщение на терминале горело в его мозгу ярче любого секретного грифа. «Потому что вы смотрели на меня так, словно ждали именно этого ответа.» Это была не отписка. Это было признание в том, что его, Лололошкину, немую мольбу не просто увидели — ее поняли. И ответили на нее. Теперь ему предстояло встретиться с автором этого ответа лицом к лицу. Он мобилизовал всю свою волю, все годы тренировок по сокрытию эмоций. Его лицо стало каменной маской, бесстрастной и холодной. Дыхание он выровнял силовым усилием, заставив грудную клетку подниматься и опускаться с механической ритмичностью. Со стороны он был все тем же майором-машиной, неуклонно следующей к цели. Изнутри же он был содрогающимся комком оголенных нервов. Вот и знакомая дверь. Темное дерево, матовая табличка с именем и званием. Рукоять. Лололошка замер перед ней. Рука сама потянулась было к металлической ручке, но застыла в сантиметре от нее. Что ждет его за этой дверью? Холодный, уничтожающий взгляд? Официальный выговор за неподобающее поведение? Или нечто иное, куда более пугающее своей неопределенностью? Он сглотнул комок в горле, чувствуя, как предательская влага выступает на ладонях. Это был момент истины. Бегство было невозможно. Оставалось только войти. С сильным, решительным движением, которое стоило ему невероятных усилий, он нажал на ручку и толкнул дверь. Кабинет был таким же, как и всегда: стерильным, строгим, наполненным тихим гулом мощной техники. За столом, спиной к огромному окну, за которым клубился холодный столичный туман, сидел Тадмавриэль. Он не смотрел на вошедшего, его внимание было приковано к одному из мониторов, а длинные пальцы быстро и бесшумно печатали что-то на клавиатуре. — Закройте дверь, майор, — прозвучал его бархатный голос, не повышаясь и не обрываясь. Лололошка повиновался, щелчок замка прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине. Он остался стоять у двери, по стойке «смирно», уставившись в пространство над головой начальника. Тадмавриэль закончил печатать, откинулся на спинку кресла и наконец поднял на него глаза. Фиолетовые глубины его взгляда были спокойны и нечитаемы. — Подойдите, — скомандовал он мягко, но не допуская возражений. Лололошка сделал несколько четких шагов и замер перед столом, сжимая руки за спиной в замок, чтобы скрыть дрожь. Несколько секунд тянулись вечностью. Тадмавриэль изучал его молча, его взгляд скользнул по идеально застегнутому кителю, по безупречно галстуку, по неподвижному, застывшему лицу. Он видел все — и тени под глазами, и мельчайшее напряжение в уголках губ, и абсолютную, леденящую скованность во всей фигуре. — Вы испытываете ко мне личную неприязнь, майор? — неожиданно спросил Тадмавриэль. Его тон был ровным, деловым, как если бы он спрашивал о коэффициенте эффективности. Вопрос был настолько неожиданным и абсурдным, что Лололошка на мгновение забыл про весь свой страх и смущение. — Нет! — вырвалось у него слишком громко и резко. Он тут же поправился, сбившись с ритма: — То есть… нет, товарищ полковник. Никакой неприязни. — Тогда объясните, — Тадмавриэль сложил пальцы домиком и пристально посмотрел на него, — почему вы, один из моих самых эффективных сотрудников, последние несколько дней работаете с явным напряжением, избегаете любого контакта со мной, а вчера и вовсе позволили себе отправить сообщение, которое с легкостью может быть расценено как неподобающее? Лололошка стоял, чувствуя, как по спине струится ледяной пот. Прямота вопроса била наповал. Отрицать? Оправдываться? Врать? Но он был плохим лжецом. Его стихией была точность. — Я… — его голос сорвался, звучал хрипло и непривычно тихо. Он заставил себя выпрямиться и посмотреть прямо в те самые фиолетовые глаза. — Я допустил непрофессиональную слабость. Это больше не повторится. Готов нести ответственность. Он ожидал всего — холодной отповеди, приказа сдать дела, вызова охраны. Но Тадмавриэль лишь медленно покачал головой. — Ответственность за что, майор? За то, что вы человек? — в его голосе впервые прозвучала легкая, едва уловимая усталость. — Я не собираюсь вас наказывать. Мне нужна ваша эффективность. А ваш внутренний конфликт ей мешает. Мне нужна ясность. Он отодвинул от себя клавиатуру. — Вы задали мне прямой вопрос. Я дал вам прямой ответ. Чего вы ждете теперь? — его взгляд был пристальным, почти хирургическим, словно он вскрывал его душу скальпелем без анестезии. Лололошка молчал. Что он мог ответить? Что он ждал… ничего? Всего? Что он сам не знал, чего хочет, что этот вихрь внутри него не поддавался никаким логическим построениям. — Я не знаю, — прошептал он, и в этих словах была горькая, унизительная правда. Тадмавриэль наблюдал за ним еще несколько мгновений, а затем его взгляд смягчился на какую-то долю процента. Не стало теплее, но исчезла та режущая острота. — Вы ценный сотрудник, Лололошка, — произнес он, впервые обратившись к нему без звания. — Ваша работа — это образец точности. Я не намерен терять такой ресурс из-за… — он слегка замявшись, подбирал слова, — из-за недоразумений. Он поднялся из-за стола. Его высокий рост снова заставил Лололошку почувствовать себя немного меньше, немного беззащитнее. Тадмавриэль прошел вокруг стола и остановился в паре шагов от него, не нарушая дистанцию, но сокращая ее до минимально возможной в рамках субординации. — Мое заявление в столовой было необходимостью. Сплетни мешают работе. Но оно не было направлено лично против вас. И мой ответ на ваше сообщение… — он сделал крошечную паузу, и Лололошка почувствовал, как воздух между ними наэлектризовался, — был констатацией факта. Вы смотрели так, будто ждали, что я что-то скажу. И я сказал. Он посмотрел прямо на него, и в этот раз в его фиолетовых глазах было нечто большее, чем просто профессиональный интерес. Было понимание. Почти… соучастие. — Теперь ваша очередь, майор. Решите, чего вы хотите. От себя. От службы. — Он повернулся и снова сел за стол, его движения снова стали четкими и деловыми. — И когда решите — действуйте соответственно. Но без истерик и без ущерба для работы. Это приказ. Лололошка стоял, не в силах пошевелиться. Приказ был отдан, но он был самым сложным и двусмысленным приказом в его жизни. Решите, чего вы хотите. — Так точно, — наконец выдавил он, чувствуя, как камень с души свалился, но на его место легла новая, еще более тяжелая ноша — ноша выбора. — Вы свободны, — Тадмавриэль уже смотрел на монитор, явно давая понять, что разговор окончен. Лололошка развернулся и вышел, стараясь идти ровно и твердо. Дверь закрылась за ним. Он сделал несколько шагов по коридору и прислонился к прохладной стене, закрыв глаза. Его не уволили. Не унизили. Не отчитали. Ему дали… шанс. И поставили перед выбором, который испугал его больше любой операции в тылу врага.

***

Он вернулся в свою квартиру, и на этот раз тишина в ней показалась ему не спасительной, а зловещей. Словно стерильные стены подслушивали его хаотичные мысли и возвращали их ему же в виде эха его собственного безумия. Он не стал раздеваться, не совершил ни одного вечернего ритуала. Он прошел в гостиную и остановился посреди комнаты, чувствуя, как пол уходит из-под ног от тяжести того выбора, что на него взвалили. «Решите, чего вы хотите.» Слова Тадмавриэля звенели в его ушах, как набат. Они звучали так просто, так логично. Но для него, Лололошки, это был самый сложный алгоритм в мире, уравнение с тысячей неизвестных и без единого правильного ответа. Чего он хотел? Он хотел, чтобы этот кошмар прекратился. Чтобы фиолетовые глаза перестали жечь его изнутри. Чтобы низкий голос не звучал в его мозгу каждую секунду. Чтобы сны не приходили. Чтобы он снова мог дышать ровно и спокойно, не чувствуя каждый раз сжимающийся комок в горле. Но это было бегство. А бегство — это слабость. А слабость — это не его путь. Он хотел работать. Чтобы все было как раньше. Чтобы он был идеальным винтиком в идеальном механизме. Чтобы его ценили за эффективность, за точность, за безупречность. Но теперь он знал, что это невозможно. Потому что он уже сломан. Он уже видел трещину в своем собственном отражении. Он уже послал то дурацкое сообщение. Он уже стоял и дрожал перед ним, как школьник, и слушал его тихий, бархатный голос, произносящий слова, которые разрывали его на части. И тогда, из самой глубины, из-под всех этих слоев страха, стыда и ярости, выползла правда. Та самая, которую он так тщательно хоронил в том стальном ящике. Она была простая, примитивная и ужасающая своей силой. Он хотел его. Не как начальника. Не как переменный параметр. Не как объект для изучения. Он хотел Тадмавриэля. Всего. Его внимания. Его взгляда, направленного только на него. Его прикосновений, тех самых, что являлись ему в кошмарах и от которых он просыпался в холодном поту и с бешено колотящимся сердцем. Он хотел слышать его голос, говорящий не о работе, а о чем-то другом, о чем он даже не смел думать. Он хотел быть тем самым «партнером», существование которого тот так легко отрицал. Он хотел быть любимым. Мысль была настолько чужеродной, настолько нелепой для него, что он издал сдавленный звук, нечто среднее между смешком и стоном, и провел ладонью по лицу, чувствуя, как кожа под пальцами горит. Любовь. Что он вообще знал о любви? Он видел ее только в искаженном виде — в глупых взглядах сотрудниц, в сплетнях, в пошлых сериалах, мелькавших на экране его телевизора. Любовь была чем-то липким, неэффективным, мешающим работе. Она была слабостью. Но то, что он чувствовал, не было слабостью. Это была сила. Дикая, разрушительная, всепоглощающая сила, которая крушила все на своем пути. Она сожрала его сон, его покой, его уверенность в себе. Она заставила его, железного Лололошку, дрожать и краснеть, как юнца. Она была похожа на болезнь. На смертельный вирус. И он хотел, чтобы этот вирус поглотил его целиком. Но как? Как подойти к нему? Что сказать? «Товарищ полковник, я проанализировал свои чувства и пришел к выводу, что вы мне небезразличны»? Он представил эту картину и чуть не задохнулся от стыда. Это было бы смешно и жалко. Тадмавриэль был недосягаем. Он был как другая планета, с иной атмосферой, иными законами гравитации. Он был прекрасен, умен, опытен. У него, несмотря на все отрицания, наверняка была своя, насыщенная жизнь за стенами этого здания. А он, Лололошка, был всего лишь майором с нелепым позывным, который ничего не умел, кроме своей работы. У которого даже квартира была пустой, как камера. Что он мог предложить такому человеку? Свою эффективность? Свою преданность службе? Но это он и так уже делал. Это не было чем-то уникальным. Ему было нечего дать. Ничего, кроме этой дурацкой, жгучей, неуместной любви, которая рвалась наружу и грозила уничтожить все на своем пути. От этой мысли стало невыносимо больно. Горько и обидно. Обидно на себя, на свою неполноценность, на свою неспособность просто взять и сделать шаг. Он сжал кулаки так, что ногти впились в кожу, и зарычал от бессилия, низко, по-звериному, там, в глубине глотки. По щекам, к его собственному ужасу, потекли горячие, предательские слезы. Он не плакал с детства. Считал это проявлением высшей слабости. А сейчас он плакал. Стоя посреди своей пустой квартиры, в своем идеально выутюженном кителе, он плакал тихо и безнадежно, потому что хотел того, чего не мог достичь. Потому что между ним и его желанием лежала пропасть, которую он не мог перепрыгнуть. Потому что он был пленником собственного сердца, и тюремщиком был он сам. Он упал на колени, не в силах держаться на ногах от нахлынувших чувств, и уперся лбом в холодный паркет. Тело содрогалось от беззвучных рыданий. Вся ярость, все отчаяние, вся накопившаяся боль выходили наружу в этом немом припадке. Он ненавидел себя за эти слезы. Ненавидел Тадмавриэля за то, что тот заставил его их пролить. Ненавидел весь мир за то, что он устроен так несправедливо. А потом ненависть прошла, оставив после себя лишь пустоту и леденящую усталость. Он так и остался сидеть на полу, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать осколки своего разбитого «я». Он понял, что не может принять решение. Не может выбрать. Оба пути казались ему тупиковыми. Продолжать избегать — значит обречь себя на вечную внутреннюю пытку. Попытаться приблизиться — значит с высокой вероятностью быть уничтоженным, отторгнутым, высмеянным. Он был в ловушке. И единственным выходом из нее казалось одно — исчезнуть. Перевестись. Уйти из отдела. Уйти из самого ведомства. Начать все с чистого лица, где не будет ни фиолетовых глаз, ни бархатного голоса, ни памяти о собственном унижении. Но мысль об этом была подобна мысли об ампутации конечности. Служба была его жизнью. Его единственным смыслом и оправданием. Отказаться от нее — значит убить в себе все, что он из себя строил долгие годы. Он поднялся с пола, с трудом волоча ноги, и побрел в ванную. Он посмотрел в зеркало на свое заплаканное, осунувшееся лицо с красными глазами. В них читалась не детская обида, а суровая, взрослая ярость. Ярость загнанного в угол зверя. Нет. Он не сбежит. Он не позволит этому чувству, этому человеку отнять у него все, что у него есть. Он умылся ледяной водой, смывая следы слабости. Вода была обжигающе холодной, и это вернуло ему хоть тень самообладания. Он не знал, чего он хочет. Он знал только, чего он не хочет. Он не хочет сдаваться. И если он не может ни бежать, ни приблизиться, значит, он будет делать то, что умеет лучше всего. Он будет работать. С еще большей одержимостью, с еще большей самоотдачей. Он заткнет эту боль, эту любовь, эту надежду работой. Он будет лучшим. Самым незаменимым. Таким, чтобы Тадмавриэль не мог не смотреть на него. Не мог не ценить его. Не мог игнорировать. Возможно, это был не выход. Возможно, это была просто отсрочка приговора. Но это было все, что у него оставалось. Его крепость была разрушена, но он будет сражаться на ее руинах. До последнего вздоха. Он посмотрел на свое отражение в зеркале и увидел в нем не майора Лололошку, а израненного, но не сломленного солдата, принявшего решение идти в бой, даже зная, что обречен на поражение. И впервые за долгое время в его душе воцарилось не спокойствие, но некое подобие порядка. Порядка отчаяния.

***

Следующий день начался в том же ледяном, выверенном ритме. Лололошка был пустотой, одетой в форму. Каждое движение — автоматическое, каждое решение — принятое чисто на уровне профессионального инстинкта. Он не думал. Он работал. Работа была щитом, ковром, застеленным поверх пропасти, единственным твердым участком земли под ногами. И вот он снова стоял перед знакомой дверью, с новой папкой документов — на этот раз по делу, которое курировал лично Тадмавриэль. Отчет был безупречным, как и все, что он делал. Это был его язык. Его способ коммуникации. Единственное, что он мог ему дать. Он постучал, услышал ровное «Войдите» и переступил порог. Воздух в кабинете был прохладным, пахнущим озоном и дорогим деревом. Тадмавриэль сидел за столом, погруженный в чтение чего-то на планшете. Он не поднял глаз, лишь молчаливым жестом указал на край стола. Лололошка положил папку точно в указанное место, развернулся, чтобы уйти, уже чувствуя облегчение от того, что контакт минимизирован до предела. — Майор. Голос остановил его у самой двери.Он замер, не оборачиваясь, чувствуя, как по спине пробегает холодная волна. — Вы выполнили мое вчерашнее распоряжение? — спросил Тадмавриэль. Его тон был ровным, деловым, без намёка на личное. Лололошка медленно повернулся.Он стоял навытяжку, глядя в пространство чуть левее головы начальника. — Так точно, товарищ полковник. — И? — Одно-единственное слово прозвучало как выстрел. Оно висело в воздухе, требуя ответа. Прямого. Честного. Лололошка сделал глубокий вдох, собирая в кулак всё свое мужество. Он поднял глаза и встретился с фиолетовым взглядом. Тот был спокоен, глубок и неумолим, как омут. «Решите, чего вы хотите». Внутри всё сжалось в один тугой, болезненный комок. Он видел перед собой его лицо — прекрасное и абсолютно недосягаемое. Он чувствовал ту безумную, всепоглощающую жажду, что терзала его изнутри. Любовь. Признание. Хотя бы каплю тепла в этом ледяном взгляде. И он понял, что не может просить ни о чем из этого. Не может, потому что это унизительно. Потому что это разрушит ту хрупкую дистанцию, что еще оставалась между ними. Потому что он не имел права ставить его в неловкое положение. Его чувство было его крестом, и он должен был нести его один. Правда, горькая и окончательная, сформировалась на его губах сама, прежде чем он успел обдумать ответ. — Я хочу… ничего, товарищ полковник. Тишина в кабинете стала абсолютной, густой, как смола. Даже гул серверов казался поглощенным ею. Лололошка стоял, не отрывая взгляда от тех фиолетовых глаз. Он вложил в эти два слова всё: свою покорность судьбе, свою готовность терпеть, свою отчаянную, безответную любовь, от которой он не отрекался, но и не мог ее предъявить. «Я хочу ничего» означало «Я буду довольствоваться тем, что есть. Твоим присутствием. Возможностью видеть тебя. Служить тебе. Большего мне не нужно, потому что большего мне все равно не получить». Он видел, как в фиолетовых глазах что-то промелькнуло. Не понимание, не раздражение, не сочувствие. Нечто более сложное и стремительное — крошечная искра какого-то мгновенного, молниеносного анализа. Казалось, Тадмавриэль просчитал этот ответ по сотне параметров за долю секунды. Полковник не проронил ни слова. Он не кивнул, не покачал головой, не усмехнулся. Он просто смотрел. Его взгляд скользнул по лицу Лололошки, задержался на его напряженно сжатых губах, на тщательно скрытой дрожи в пальцах, прижатых к швам брюк. Он видел не майора, а целую вселенную боли и смирения, упакованную в безупречную форму. Этот взгляд длился вечность. Он прожигал Лололошку насквозь, выворачивал душу наизнанку, был страшнее любого крика или упрека. В нем была тихая, безжалостная констатация факта: «Я тебя вижу. Я все понимаю». Затем веки Тадмавриэля медленно опустились и поднялись — медленное, почти кошачье моргание, стирающее все эмоции с его лица. Он отвел взгляд к монитору, его пальцы легли на клавиатуру. — Вас понял. Свободны, майор. Голос был абсолютно ровным, сухим, лишенным каких-либо интонаций. Ничего не произошло. Ничего не изменилось. Лололошка почувствовал, как что-то обрывается внутри. Какой-то последний слабый лучик надежды, который он сам не осознавал, что хранил, гаснет, оставляя после себя лишь ледяную, совершенную пустоту. Он получил свой ответ. Безмолвный. Одобренный. Приказ продолжать служить. И ничего более. — Есть, — прошептал он, голос едва слышным. Он развернулся и вышел, двигаясь как автомат. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, окончательно отсекая его от того, что происходило по ту сторону. Тадмавриэль не шелохнулся несколько долгих секунд, уставившись в мерцающий экран, но не видя его. Его неподвижное лицо было похоже на идеально высеченную маску. Затем его пальцы резко, почти яростно ударили по клавишам, выводя на экран сложные схемы и графики. Он погрузился в работу с такой же безжалостной интенсивностью, с какой только что смотрел на своего майора. Но если бы кто-то посмотдел очень внимательно, он бы заметил, что между идеально очерченными бровями на мгновение легла едва видимая, тонкая складка. Складка глубинного, неразрешимого противоречия. А Лололошка шел по коридору, и его шаги отдавались в тишине глухими, мертвыми ударами. Он достиг дна. Он сказал правду и получил за нее свою награду — молчаливое разрешение продолжать страдать. Теперь в его распоряжении была вечность. Вечность безупречной службы и безнадежной, безмолвной любви. И он понял, что это и есть его выбор. Его приговор. И его крепость, стены которой были сложены изо льда и одиночества, окончательно захлопнулась, замуровав его внутри навсегда.

***

Холодный вечерний воздух столицы был густым и влажным, пропитанным выхлопами машин и запахом надвигающегося снега. Лололошка стоял у зеркала в своей стерильной квартире и смотрел на свое отражение без всякого интереса. Рука механически поправляла узел галстука на темно-синей рубашке — не служебной, а той, что он купил специально для этого вечера. Движения были выверенными, но пустыми. Внутри не было ни трепета, ни страха, лишь тяжелая, усталая решимость обреченного человека, идущего на эшафот. Он уже не мог. Не мог носить это в себе. Молчание и самоедство достигли своего критического предела, превратились в фоновый шум безумия, который мешал думать, работать, дышать. Он был приговорен самим собой, и сегодня должен был огласить приговор. Он не позвонил матери. Не пошел к Тадмавриэлю в кабинет с дурацкими признаниями. Это было бы слишком непрофессионально, слишком жалко. Вместо этого он поступил так, как диктовала его выдрессированная годами логика: отправил официальное, сухое сообщение на служебный телефон полковника. «Товарищ полковник, прошу уделить мне пятнадцать минут вашего личного времени сегодня вечером вне стен учреждения. Ресторан «Лидо», двадцать ноль-ноль. Вопрос крайне важный и конфиденциальный. Лололошка». Ответ пришел почти мгновенно, без единого лишнего слова: «Будет». И все. Теперь он стоял здесь, в своем безликом черном пальто, и ждал. Ресторан был выбран не случайно — тихий, пафосный, с полумраком и глухими кабинетами, где слова тонули в звуках живой фортепианной музыки. Место, где два офицера ФСБ могли встретиться, не вызывая лишних вопросов. Деловые переговоры. Обсуждение конфиденциального вопроса. Он пришел на полчаса раньше, чтобы освоиться, выпить виски и попытаться унять дрожь в руках. Алкоголь не помогал. Он лишь притупил остроту паники, оставив взамен тягучее, тошнотворное чувство обреченности. Ровно в восемь в дверях возникла высокая, узнаваемая фигура. Тадмавриэль был без формы — в длинном темном пальто, под которым угадывался строгий костюм. Его белые волосы, распущенные по плечам, казались инородным телом в этой буржуазной обстановке, а фиолетовые глаза мгновенно отыскали Лололошку в полумраке зала, словно снайперский прицел. Лололошка поднялся, кивком указав на место напротив. Полковник приблизился, его движения были плавными и бесшумными. Он снял пальто, отдал его официанту и сел, сложив на столе длинные пальцы. — Майор, — произнес он своим бархатным, ровным голосом. В нем не было ни любопытства, ни раздражения. Была лишь привычная собранность. — Товарищ полковник, благодарю, что нашли время, — голос Лололошки прозвучал на удивление ровно, почти металлически. Он отрепетировал эту фразу. — В чем заключается вопрос? — Тадмавриэль не стал смотреть в меню, его взгляд был прикован к лицу Лололошки. Всевидящий, пронзительный. Вопрос. Да, нужен был вопрос. Лололошка начал с самого безопасного, с того, что приходило в голову в панике. Он заговорил о работе. О новых протоколах шифрования, о кадровых перестановках в соседнем департаменте, о сомнительной, на его взгляд, эффективности последней операции. Его речь была сухой, техничной, пересыпанной терминами. Он говорил, чтобы заполнить паузу, чтобы оттянуть момент, чтобы скрыть тот факт, что его разум пуст, а единственное, что он хочет сказать, не имеет никакого отношения к службе. Тадмавриэль слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, лишь изредка он задавал уточняющий вопрос, который показывал, что он не только слушает, но и анализирует, впитывает информацию. Ему, казалось, была интересна эта речь. Возможно, он действительно считал, что его ценный сотрудник вызвал его для важного оперативного совещания. Лололошка видел это и чувствовал, как внутри него нарастает истерика. Он нес полную чушь, абсолютную ересь, заслуживающую немедленного отстранения от должности, а этот человек слушал его с таким видом, будто он излагает гениальный план спасения мира. Эта вежливая, профессиональная внимательность была хуже любого презрения. И он не выдержал. Его голос оборвался на полуслове в середине фразы о недостатках нового программного обеспечения. Он замолчал, уставившись на свою почти полную рюмку виски, чувствуя, как тепло разливается по его щекам. — Майор? — тихо произнес Тадмавриэль. В его голосе впервые прозвучала легкая, едва уловимая нотка вопроса. Лололошка поднял на него глаза. И увидел не начальника, не полковника, не недосягаемого идола. Он увидел человека с фиолетовыми глазами, который сидит напротив него в полумраке ресторана и ждет, когда же ему, наконец, скажут, зачем его сюда привели. И слова вырвались сами. Тихо, почти беззвучно, с какой-то горькой, искаженной улыбкой, полной стыда и облегчения. — Представляете, товарищ полковник, тут такая смешная ситуация получилась... — он качнул головой, и его голос сорвался на хриплый, неузнаваемый самого себя шепот. — Я влюблен в вас. И не знаю, что теперь делать. Он сказал это. Просто выдохнул. И мир не рухнул. Земля не разверзлась под ногами. Фортепиано продолжало играть свою мелодию. Он увидел, как фиолетовые глаза противника — нет, уже не противника, человека — расширились. Всего на миллиметр. В них мелькнуло нечто — не шок, не отвращение, а чистое, безраздельное изумление. Молниеносная перезагрузка системы, которая никогда не давала сбоев. Лололошка не стал ждать ответа. Не стал смотреть, что будет дальше. Он поднялся из-за стола, движением быстрым и резким. Он сделал два шага, наклонился и, не дав Тадмавриэлю отпрянуть или отреагировать, прикоснулся своими губами к его губам. Это было не похоже на поцелуй из его снов. Не было страсти, нежности или силы. Это было быстрое, сухое, отчаянное прикосновение. Касание губами куска мрамора. Он почувствовал лишь легкий, прохладный вкус чего-то неуловимого и мгновенно отпрянул. Он не видел выражения на лице Тадмавриэля. Он уже разворачивался и шел прочь, к выходу, не оглядываясь, не слыша щебета официантов и музыки. Он шел по коридору, потом по холодной улице, и его шаги были такими же быстрыми и твердыми, как всегда. Только внутри все было выжжено дотла. Сказано. Сделано. Приговор приведен в исполнение. Он не знал, что будет завтра. Не знал, что подумал Тадмавриэль. Не знал, ждет ли его увольнение или просто ледяное презрение до конца дней. Но он знал одно — крепость пала. И теперь он был свободен от своего молчания. И в этой свободе была такая бескрайняя, всепоглощающая пустота, по сравнению с которой даже его прежние муки казались спасением.

***

Фиолетовые глаза Тадмавриэля привыкли видеть мир как сложную, но понятную систему. Паттерны, алгоритмы, причинно-следственные связи — всё раскладывалось по полочкам, обретало ясность и подчинялось холодной логике. Даже люди были для него переменными в уравнении, их поведение можно было просчитать и предугадать. Майор Лололошка был одной из самых интересных и ценных переменных — идеально отлаженный механизм, воплощение выверенной эффективности. И потому его сообщение с просьбой о встрече вне работы было воспринято как аномалия. Сбой. Тадмавриэль проанализировал его на предмет скрытых угроз, кодов, возможных проблем с безопасностью. Не найдя ничего, отнес к категории «личное/неясное» и согласился. Любую аномалию нужно изучать. В полумраке ресторана он видел, как майор нервничает. Это было заметно по мелочам: чуть более сбивчивая речь, неидеальная осанка, взгляд, ускользающий в сторону. Тадмавриэль слушал его странный, сумбурный доклад о рабочих моментах, которые можно было обсудить в кабинете, и чувствовал легкое недоумение. Зачем всё это? Где ключ? Где смысл? И тогда майор замолчал. И произнес это. Слова «я влюблен в вас» прозвучали для Тадмавриэля не как признание, а как взрыв. Взрыв, который в одно мгновение уничтожил все выстроенные им модели, все алгоритмы, всю ясность. Его совершенный процессор — мозг — дал сбой. На несколько критических секунд мыслей не было вовсе. Был только белый шум, оглушительная тишина, в которой громыхали обломки его представлений о майоре, о себе, о мире. Он видел его искаженное страданием лицо, слышал этот хриплый, надломленный шепот. И не успел проанализировать, не успел найти адекватную реакцию, как произошло второе немыслимое событие. Прикосновение. Сухие, горячие губы коснулись его губ на долю секунды. Это было стремительно, как удар кинжала, и так же неожиданно. Тадмавриэль не отпрянул. Он застыл. Его тело, всегда подконтрольное, не отреагировало. Оно просто перестало получать команды от парализованного сознания. Он сидел и смотрел вслед удаляющейся спине майора, слышал его торопливые шаги, затихающие в коридоре. Вкус на губах был чужим. Тревожным. Сводящим с ума. Внутри царил хаос. Мысли наскакивали друг на друга, сталкивались, не находя выхода. Влюблен. Лололошка. Невозможно. Ошибка. Сбой в системе. Нарушение субординации. Непрофессионализм. Уволить. Немедленно. Но за этими сухими,служебными терминами бушевало нечто иное. Нечто пугающее своей интенсивностью. Это было похоже на взлом. На то, как вирус проникает в идеально защищенную систему и вносит необратимые изменения. Он чувствовал жар на коже в месте прикосновения. Помнил отчаянный блеск в обычно ледяных глазах майора. Он просидел за столом еще несколько минут, абсолютно неподвижно, пока официант не осмелился подойти. Тадмавриэль поднялся, кивком отказался от счета, надел пальто и вышел. Холодный воздух не принес ясности. Он шел по улице, и его обычно безупречно работающий мозг продолжал генерировать одну и ту же ошибку: «Невозможно. Лололошка. Влюблен.» Он не чувствовал гнева. Не чувствовал отвращения. Он чувствовал… интерес. Опасный, острый, непозволительный интерес к этой сломанной, вышедшей из строя переменной. К этому человеку, который посмел разрушить все его расчеты одним дурацким, безумным поступком. Мысль об увольнении даже не рассматривалась. Это было бы слишком просто. Слишком логично. А ситуация перестала быть логичной. Она требовала изучения.

***

На следующее утро Лололошка шел на работу с ощущением человека, идущего на казнь. Он ждал, что его остановят у проходной, что в кабинете уже будет ждать комиссия, что приказ об отстранении лежит на его столе. Но ничего не произошло. Охранник привычно козырнул. Коридоры были пустынны в этот ранний час. Его кабинет встретил его стерильной тишиной. Ни новых бумаг, ни вызовов к начальству. Сначала он подумал, что это затишье перед бурей. Что Тадмавриэль просто выжидает, собирает доказательства, готовит идеальное уничтожение. Он сидел и ждал. Ждал звонка. Ждал, когда дверь откроется. Но звонок не раздавался. Дверь не открывалась. И тогда странное спокойствие начало медленно заполнять его изнутри. Ожидание худшего было хуже самого худшего. А тут… ничего. Абсолютно ничего. Он сделал вдох и понял, что дышится ему легко. Невероятно легко. Как будто огромная, давящая годами гора с плеч наконец свалилась. Да, его, скорее всего, уволят. Возможно, даже отдадут под трибунал за неподобающее поведение. Но это было уже не важно. Важно было то, что он сказал. Сделал. Он перестал бояться. Он выплюнул наружу эту любовь, эту боль, этот страх — и они перестали терзать его изнутри. Они стали фактом. Свершившимся событием. Он включил терминал. Запустил свои программы. И с удивлением обнаружил, что может работать. Не как автомат, загнанный в угол, а с прежней, выверенной ясностью. Тревожность, этот вечный спутник последних недель, куда-то испарилась. Ему было… хорошо. Странно, непривычно и по-настоящему хорошо. Он вышел в коридор за кофе — неслыханная дерзость для него, обычно погруженного в работу. И столкнулся с Тадмавриэлем. Полковник шел навстречу в сопровождении двух офицеров из другого отдела. Его фиолетовые глаза скользнули по Лололошке, не задерживаясь, абсолютно бесстрастные. Он что-то говорил своим спутникам, его бархатный голос звучал ровно и властно. Они разминулись. Тадмавриэль не подал виду. Не остановил его. Не бросил на него уничтожающего взгляда. И это было самым невероятным. И самым… интригующим. Лололошка вернулся в свой кабинет с бумажным стаканком кофе. Он чувствовал легкую, почти пьянящую эйфорию. Игру начал он. И теперь ход был за Тадмавриэлем. А он, Лололошка, наконец-то перестал быть пассивной жертвой собственных чувств. Он был игроком. И это чувство было прекрасным.

***

Прошло три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. И в каждом из них — навязчивый, неотвязный образ. Стройная фигура в идеально сидящем кителе. Упрямые кудри, падающие на лоб. И глаза. Особенно глаза. Те самые, ледяные голубые глаза, которые в тот вечер в ресторане смотрели на него с такой оголтелой, безумной отвагой. Для Тадмавриэля это было кошмаром. Системным сбоем катастрофического масштаба. Его разум, всегда безупречный инструмент, превратился в хаотичный генератор одной и той же картины: мгновение до поцелуя. Искаженное болью и решимостью лицо майора. И тот шквал чувств, что обрушился на него самого после — не гнева, не отвращения, а чего-то острого, запретного, сводящего с ума. Он не мог работать. Впервые в жизни. Цифры на экране расплывались, превращаясь в знакомые черты. Логические цепочки рвались, уступая место одной единственной, абсурдной мысли: «Почему?» И самое ужасное — он ловил себя на том, что ищет его в коридорах. Что прислушивается к звуку его шагов — тех самых, быстрых и четких, что всегда предупреждали о его появлении. Теперь этот стук отзывался странным эхом где-то в районе сердца, заставляя его сжиматься с болезненной силой. Это была слабость. Непозволительная, опасная, глупая. Он, полковник Тадмавриэль, человек-легенда, превратился в подвластного базовым инстинктам подростка из-за какого-то майора с нелепым позывным. К вечеру третьего дня терпение лопнуло. Хаос требовал упорядочивания. Аномалия — изучения. Он не мог позволить этому вирусу разрушать его дальше. Нужно было встретиться. Взять контроль над ситуацией. Вернуть все в рамки логики и субординации. Или… Или понять, что это за новое, дикое чувство, что пульсирует в нем с бешеной силой. Его пальцы сами набрали сообщение на служебном терминале. Краткое, сухое, без обращений. Приказ, замаскированный под приглашение. «Ресторан «Астория». 20:00. Сегодня. Важно.» Он не ждал ответа. Не мог себе представить, что майор, с его панической прямотой, может отказаться. И через три минуты пришел ответ. Одно слово. «Есть.»

***

Лололошка получил сообщение и улыбнулся. Сухо, без эмоций. Наконец-то. Ход сделан. Он чувствовал не тревогу, а легкое, почти спортивное возбуждение. Страх испарился вместе с тем признанием. Он уже прошел через самое страшное — через собственную слабость. Теперь ему было нечего терять. Он пришел раньше. «Астория» была на уровень выше того места, где он устроил свой первый дурацкий спектакль. Здесь пахло деньгами, старыми винами и властью. Он выбрал столик, сел и заказал минеральную воду. Его пальцы не дрожали. Дыхание было ровным. Лишь где-то на самом дне, в глубине души, шевелилась крошечная, холодная змейка сомнения: а что, если он сейчас придет и холодно, вежливо объяснит, что все это было чудовищной ошибкой? Что он ценный сотрудник, но его чувства — бред, который лучше забыть. Лололошка мысленно поймал эту змейку и отбросил в сторону. И что? Он выживет. Он уже не тот сломленный человек, что рыдал на полу в своей квартире. Он сделал то, что должен был сделать. Остальное — не в его власти. Он увидел его в дверях. Тадмавриэль. Высокий, невероятный, с лицом, которое снилось ему по ночам. На нем был темный, идеально скроенный костюм, подчеркивающий его плечи и узкие бедра. Белые волосы были убраны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. Он шел через зал, и люди невольно оборачивались вслед, попадая под гипнотическое влияние его странной, нечеловеческой красоты. Лололошка не встал. Он лишь слегка кивнул, когда Тадмавриэль подошел к столику. Его сердце билось ровно. Спокойно. Тадмавриэль сел напротив. Его фиолетовые глаза были темными, почти черными в полумраке ресторана. В них не было ни гнева, ни привычной ледяной ясности. Было нечто сложное, напряженное, что Лололошка не мог прочитать. Минуту длилось молчание. Его нарушил официант. Тадмавриэль, не глядя в меню, заказал виски. Лололошка отказался от дополнения к своей воде. — Вы хотели что-то обсудить, товарищ полковник? — первым нарушил тишину Лололошка. Его голос звучал ровно, почти бесстрастно. Как на планерке. Этот тон, видимо, застал Тадмавриэля врасплох. Он ожидал чего угодно — новой истерики, оправданий, мольбы. Но не этого спокойного, почти отстраненного любопытства. — Вы поставили меня в неловкое положение, майор, — наконец произнес Тадмавриэль. Его бархатный голос был тише обычного, в нем слышалась непривычная хрипотца. — В чем именно? — переспросил Лололошка, слегка склонив голову набок. — В том, что я нарушил субординацию? Или в том, что сказал правду? Фиолетовые глаза вспыхнули. Рука Тадмавриэля, лежавшая на столе, непроизвольно сжалась в кулак. — Вы считаете это уместным? — в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме холодности. Что-то живое и опасное. — Эта… детская игра? — Это не игра, — мягко ответил Лололошка. — Я не ребенок. И я не играю. Я просто проинформировал вас о состоянии, которое мешало моей эффективности. Теперь оно не мешает. Вопрос закрыт. Он сделал глоток воды. Его спокойствие было ошеломляющим. И сводящим с ума. Тадмавриэль смотрел на него, и по его идеальному лицу пробежала тень. Он видел перед ним не того запуганного, дрожащего майора, что целовал его и убегал. Он видел нового человека. Спокойного. Сильного. Недосягаемого в своей новой, обретенной правоте. И этот новый человек действовал на него с силой, в десятки раз превосходящей ту, что была раньше. — Вы думаете, все так просто? — прошипел Тадмавриэль, наклонясь вперед. Дистанция между ними сократилась. От него пахло дорогим виски и холодным воздухом. — Вы врываетесь в мое пространство, заявляете о… — он с трудом подбирал слово, — о своих чувствах, и говорите, что вопрос закрыт? — А что вы предлагаете? — Лололошка держал его взгляд. В его голубых глазах не было и тени былой паники. Только ясность. — Уволить меня? Наказать? Или… что-то еще? Он произнес последнюю фразу с едва уловимой интонацией. Не вызовом. Не надеждой. Просто констатацией возможности. Тадмавриэль откинулся на спинку стула. Он был сбит с толку. Разозлен. Ошеломлен. Его идеальный план — взять контроль, провести четкую границу — рухнул. Этот человек украл у него инициативу. И теперь он сидел здесь, по ту сторону стола, и смотрел на него с невозмутимостью, от которой кровь стучала в висках. Он хотел сказать что-то резкое. Закрыть тему. Пригрозить. Но слова не шли. Вместо них в голове звучал лишь один вопрос, тихий и навязчивый: «А что, если?» Что, если это не бред? Не ошибка? Что, если этот безумный, сводящий с ума поступок майора — это ключ к чему-то такому, о чем он сам боялся думать? Он молчал слишком долго. И в этой тишине родилось новое понимание. Лололошка медленно поднялся. —Кажется, наш разговор окончен, товарищ полковник. Благодарю за уделенное время. Он не стал ждать ответа. Развернулся и пошел к выходу. Его спина была прямой, шаги — уверенными. Тадмавриэль не двинулся с места. Он смотрел ему вслед, сжимая в руке стопку с виски так, что костяшки побелели. Контроль был утерян. Окончательно и бесповоротно. И единственное, что он чувствовал сейчас, кроме ярости и смятения, — это дикое, неконтролируемое желание встать и пойти за ним.

***

Возвращение домой напоминало бегство. Стекла лимузина, за которыми плыли размытые огни ночной Москвы, не могли отсечь навязчивый образ. Перед глазами стояло его лицо — не то, испуганное и надломленное, из их первой встречи в ресторане, а новое. Спокойное. Недоступное. И от этого — сводящее с ума. Его квартира, просторный пентхаус с панорамными окнами и стерильным интерьером, встретила его ледяным безмолвием. Воздух здесь всегда был неподвижным, вымершим, как в музее. Он сбросил пальто, не повесил его, а бросил на ближайшее кресло — жест немыслимый, нарушающий все его ритуалы. Он прошел к бару, налил виски, не разбавляя, и залпом выпил. Алкоголь обжег горло, но не принес желанного забвения. Напротив, тело, освобожденное от необходимости сохранять маску полковника, начало требовать своего. Нервные окончания горели. Кожа под дорогим шелком рубашки помнила тот взгляд, тот вызов. Помнила мимолетное прикосновение губ в «Астории». «Вы поставили меня в неловкое положение, майор». «В чем именно?» Эта фраза, произнесенная с ледяной, невероятной уверенностью, звенела в ушах, как набат. Он, Тадмавриэль, которого боялись генералы, перед которым трепетали враги государства, был поставлен в тупик каким-то майором. И этот майор теперь владел им полностью. Он рухнул на диван, закрыв глаза ладонью. За веками вспыхивали картинки. Синие глаза, смотрящие на него без страха. Упрямая челка. Тонкая шея, где пульсировала жилка. Он представлял, как его пальцы касаются этой шеи. Как отодвигают воротник кителя. Как… Сон накрыл его внезапно, как черная, тяжелая волна. Бессилие и истощение взяли верх. Ему снился кошмар. Или рай. Он не мог понять. Темнота. Жаркое, густое дыхание рядом. И тот запах — не парфюма, а кожи, чистого пота и чего-то неуловимого, что было… им. Лололошкой. Во сне не было нерешительности. Не было условностей. Была только плоть. Голая, бледная, податливая под его руками. Он видел его спину, гибкую дугой, чувствовал под ладонями напряжение каждой мышцы, слышал прерывистые, задыхающиеся стоны. Не мольбы, нет. Стоны принятия. Полного, безоговорочного подчинения. Его собственное тело во сне двигалось с животной, грубой силой, которой он никогда не позволял себе в реальности. Он входил в него глубоко, властно, чувствуя каждую дрожь, каждый содрогающийся вздох. Это было не обладание. Это было поглощение. Стирание границ. Он чувствовал, как ломается его собственная холодная скорлупа, как что-то дикое и первобытное рвется наружу, находя выход в этом яростном, унизительном для них обоих соединении. Он проснулся от собственного стона. Резко сел на кровати. Грудь вздымалась, сердце колотилось с бешеной силой. Простынь была мокрой от пота. Во рту пересохло. А внизу… внизу была тупая, пульсирующая боль и дикое, нестерпимое напряжение. Он был возбужден так, что каждый стук сердца отдавался в висках и в паху огненной пульсацией. Стыд. Горячий, всепоглощающий стыд залил его с головой. Он, полковник Тадмавриэль, человек из стали и льда, снил… это. И его тело, предательское, откликалось на этот сон с постыдной готовностью. Он схватился за голову, пытаясь выбросить из памяти обжигающие образы. Но они не уходили. Они стали только ярче, настояще. Он чувствовал на губах призрачный вкус его кожи, помнил хрупкость его бедер в своих руках. Терпеть это было невозможно. Мысль о холодном душе вызывала отвращение. Ему нужно было… избавиться. Выпустить этого демона наружу. С проклятием он отбросил одеяло. Его рука сама потянулась вниз, к тому самому напряжению, что сводило его с ума. Он откинулся на подушки, зажмурился, пытаясь вызвать в памяти что угодно — отчеты, карты, лица врагов. Но перед ним снова и снова вставало одно и то же лицо. С искаженным от наслаждения ртом, с закатившимися глазами, с влажными прядями волос на лбу. Его пальцы сжались. Движения были резкими, почти грубыми, лишенными всякой ласки. Это было не самоудовлетворение. Это была казнь. Наказание за слабость. За эту непозволительную, безумную страсть. Он представлял его под собой. Своего майора. Своего Лололошку. Сломленного, покорного, принимающего его. Только его. Его силу, его власть, его желание. Он представлял, как тот плачет, как стонет, как вжимается в матрас, не в силах выдержать его напор. Дыхание сбилось. По спине бежали мурашки. В ушах стоял оглушительный звон. Стыд смешивался с наслаждением, создавая гремучую, опьяняющую смесь. С его губ сорвалось хриплое, чуждое имя — не «майор», не «Лололошка», а то, что он никогда не решался произнести даже в мыслях. Тело вздрогнуло в последнем, мощном спазме. Волна жара накатила, смывая на мгновение и стыд, и ярость, и саму реальность. Он лежал, раскинувшись, глядя в потолок затуманенным взглядом, чувствуя, как по коже струится липкий, прохладный пот. Тишина. Только тяжелое, прерывистое дыхание. А потом на смену физиологической разрядке пришло осознание. Окончательное и бесповоротное. Он перешел грань. Не в мыслях. Не во сне. Наяву. Он мастурбировал на своего подчиненного. На человека, который довел его до этого своим спокойствием, своей уверенностью, своей новой, невыносимой силой. Он медленно поднялся с кровати и побрел в душ. Вода смыла следы его слабости, но не чувство. Оно осталось — тяжелое, обжигающее, пугающее. Он вышел из душа и подошел к окну. Ночь подходила к концу, на востоке занималась бледная, зимняя заря. Он знал, что так больше продолжаться не может. Он не может быть заложником этих чувств. Не может каждую ночь просыпаться в поту и… заниматься этим. Либо он уничтожит это. Либо… Либо он получит то, что хочет. Наяву. И на этот раз это будет не майор, дрожащий от страха. И не тот спокойный, уверенный человек из ресторана. На этот раз это будет его Лололошка. Тот самый, из его сна. Покорный. Сломленный. Принимающий. Мысль была ясной, холодной и невероятно соблазнительной. Он повернулся от окна и направился к своему рабочему терминалу. До начала рабочего дня оставалось два часа. Этого было достаточно. Он включил экран. Его пальцы, еще влажные от душа, привычно пробежали по клавиатуре, выводя на экран закрытые служебные протоколы. Не те, что касались оперативной работы. Другие. Личные дела сотрудников. Он нашел нужную папку. «Лололошка. Д. Х.». Он всегда знал, что имеет к ней доступ. Но никогда не пользовался этим. Это было ниже его достоинства. Неэффективно. Сейчас это казалось единственно верным решением. Он открыл файл. И начал читать. Внимательно, не пропуская ни строчки. Ища. Ища ключ. Слабое место. Рычаг. Чтобы сломать. Чтобы подчинить. Чтобы сделать своим. Окончательно.

***

Холодный утренний свет едва проникал в стерильный кабинет Тадмавриэля, окрашивая все в сизые, безжизненные тона. Он сидел перед матовым экраном своего терминала, но видел не строки кода или служебные сводки. Перед его внутренним взором стояло одно-единственное лицо — с острыми чертами, упрямой челкой и глазами цвета зимнего неба, которые могли быть абсолютно ледяными и безумно пылающими. Лололошка Дейви Харрис. Имя, отчество, фамилия. Теперь не просто позывной, не просто «переменная параметр», а человек. Со своей историей. Со своей болью. Со своей матерью. Тадмавриэль провел бессонную ночь в состоянии, близком к боевому: собранный, холодно-яростный, абсолютно сфокусированный. Он не позволил себе ни секунды слабости после того постыдного инцидента с собственным телом. Вместо этого он направил всю энергию, всю ярость от потери контроля на анализ. На разработку операции. Самой важной в его жизни. Он изучил личное дело майора так, как будто от этого зависела безопасность государства. Каждую строчку, каждую запись. Выпускник элитной академии с красным дипломом. Национальность — смешанная. Поступил на службу по рекомендации самого генерала Иванова. Характеристики — исключительные. Взысканий — ноль. Поощрений — десятки. И личная жизнь. Вернее, ее полное отсутствие. Ни связей, ни увлечений, кроме работы. Адрес проживания. И единственный близкий родственник — мать, Анна Ивановна Лололошка, пенсионерка, проживающая в типовой панельной пятиэтажке в одном из спальных районов Москвы. Тадмавриэль откинулся на спинку кресла, сложив длинные пальцы домиком. Его фиолетовые глаза были сужены, в них горел холодный, расчетливый огонь. Лобовая атака была исключена. Прямое признание — «я тоже тебя хочу» — было бы проигрышным ходом. Это опустило бы его до уровня тех самых глупышек из столовой, с их наивными играми. Это разрушило бы ту дистанцию, ту власть, которую давало его положение. Нет. Он должен был действовать иначе. Точно, безошибочно, как хирург, делающий надрез скальпелем. Лололошка был крепостью. Но у каждой крепости есть слабое место. Его слабость была не в матери — нет, трогать старушку было ниже его достоинства и к тому же глупо. Его слабость была в нем самом. В его перфекционизме. В его потребности в порядке, контроле, логике. В его вере в то, что все в мире можно просчитать и предсказать. Тадмавриэль собирался нарушить все его расчеты. Не грубо, не явно. Изящно. Неотвратимо. Он разработал стратегию. Многоуровневую, сложную, как шахматная партия. Он назвал ее про себя «Операция „Снегирь“» — по имени маленькой, хрупкой с виду птички, которую практически невозможно приручить силой, но можно приманить терпением и выдержкой. Он должен был вернуть их общение в рабочее русло, но с одним ключевым изменением. Он стал вызывать Лололошку к себе чаще. Не для выговоров, а для обсуждения сложных, действительно важных задач. Он говорил с ним на его языке — языке цифр, алгоритмов, паттернов. Но во время этих бесед он позволял себе микроскопические, почти невидимые отклонения от протокола. Взгляд, задержанный на секунду дольше положенного. Легкий кивок, когда майор выдавал особенно изящное решение. Фраза, сказанная чуть тише, чуть более личным тоном: «Ваш анализ, как всегда, безупречен, майор». Он не хвалил — он констатировал. Но в интонации была тень чего-то большего. Он наблюдал. И видел, как на эти микроскопические сигналы Лололошка сначала реагировал паническим желанием сбежать, затем настороженным любопытством, а потом… молчаливым, жадным поглощением. Майор ловил каждое слово, каждый взгляд, как голодный зверь, не веря своему счастью, но и не в силах отказаться. Когда первый этап дал свои плоды и Лололошка перестал вздрагивать при каждом его появлении, Тадмавриэль усложнил игру. Он начал нарушать его личное пространство. Не грубо, не по-хамски. Случайно. Проходя мимо него в коридоре, он мог легчайше, почти призрачно коснуться рукавом его плеча. Подавая документы, их пальцы иногда соприкасались на долю секунды дольше необходимого. Однажды, обсуждая схему на большом планшете, он встал так близко, что Лололошка почувствовал тепло его тела и уловил тот самый слабый запах озона и кедра. Тадмавриэль видел, как у майора перехватывает дыхание, как замирает сердце, как по щекам разливается предательский румянец. Но Лололошка уже не отпрыгивал, как ошпаренный. Он замирал, впитывая эти прикосновения, как растение впитывает солнечный свет, и в его глазах читалась не паника, а жгучий, немой вопрос. Тадмавриэль понимал, что физическое влечение — это лишь часть уравнения. Чтобы приручить такую сложную натуру, как Лололошка, нужна была приманка для его ума. Он начал делиться с ним чем-то большим, чем служебные задачи. Как-то раз, задержавшись после совещания, он не отпустил майора, а подошел к окну, глядя на сползающие вниз машины. —Вы никогда не задумывались, майор, что вся наша система безопасности — это всего лишь очень сложная попытка упорядочить хаос человеческой природы? — спросил он, не глядя на него. Лололошка замер у стола, ошарашенный таким поворотом. —Хаос подчиняется законам, товарищ полковник. Наша задача — их выявить. —Но ведь сами законы — продукт хаоса, — мягко парировал Тадмавриэль. — Как и мы с вами. Он повернулся и посмотрел прямо на него. Его фиолетовые глаза были глубокими и бездонными. —Иногда мне кажется, что мы не защищаем систему от хаоса. Мы защищаем хаос от него самого. Этот разговор не был продолжен. Тадмавриэль просто дал пищу для размышлений и отпустил его. Он видел, как майор уходил, абсолютно сбитый с толку, с горящими глазами. Он задел его не как начальник подчиненного, а как интеллектуал — интеллектуала. Это был ключ к другой двери в его сознании. Сила Тадмавриэля была не в погонах. Она была в его компетентности, в его почти сверхъестественной способности видеть на десять шагов вперед. Он решил продемонстрировать это в полной мере. На очередном сложном совещании, где обсуждалась операция по поимке опасного информационного брокера, Лололошка предложил сложный, многоходовый план. Он был блестящим, но рискованным. Коллеги, включая генералов, засомневались. Тадмавриэль, до этого молчавший, поднял глаза. —План майора Лололошки единственно верный, — произнес он своим бархатным, негромким голосом, который, однако, заглушил все споры. — Но он требует одной корректировки. Брокер не пойдет на приманку в районе «Альфа». Он сменит маршрут на «Сигма-7», потому что его любовница живет в трехстах метрах оттуда. Данные из отчета внешнего наблюдения, страница сорок три. В зале повисла ошеломленная тишина. Все лихорадочно залистали бумаги. Лололошка смотрел на Тадмавриэля с таким выражением, будто видел его впервые. В его глазах читался не просто профессиональный восторг, а нечто большее — преклонение. Обожание. Он видел не просто начальника, а гения. Тадмавриэль поймал его взгляд и чуть заметно кивнул, как бы говоря: «Да. Я именно такой. И я ценю твой ум». Прошло три недели. Напряжение между ними достигло критической точки. Оно витало в воздухе, ощущалось в каждом взгляде, в каждом случайном прикосновении. Лололошка ходил как натянутая струна, прекрасная в своей готовности сорваться. Тадмавриэль видел это и понимал — время для финального шага пришло. Он вызвал его к себе в кабинет под предлогом обсуждения итогов той самой успешной операции. Документы были подписаны, отчеты одобрены. Лололошка стоял перед столом, ожидая что скажет полковник. — Майор, — сказал Тадмавриэль, откладывая папку. — У меня к вам один вопрос. Не по службе. Лололошка насторожился, его поза стала еще более собранной. —Слушаю, товарищ полковник. Тадмавриэль поднялся из-за стола и медленно обошел его. Он остановился в шаге от него, нарушая все нормы субординации и личного пространства. Он смотрел на него сверху вниз, и его фиолетовые глаза были темными и нечитаемыми. — Ваше признание… — он сделал крошечную паузу, — и тот неловкий инцидент в ресторане. Это было жестом отчаяния? Или расчетливым шагом? Лололошка побледнел, но выдержал его взгляд. Его голос прозвучал хрипло, но без дрожи. —Я не занимаюсь расчетами в таких вопросах. Я сказал правду. — Правду, — тихо повторил Тадмавриэль. Он приблизил лицо еще на сантиметр, и его бархатный голос стал почти шепотом, который можно было почувствовать кожей. — А что, если я скажу, что ваша правма… мне не безразлична? Он не сказал «я люблю тебя». Он не сказал «я хочу тебя». Он сказал «мне не безразлична». Фраза, допускающая миллион толкований. Которая могла означать все что угодно — от простой профессиональной заинтересованности до чего-то большего. Он видел, как в глазах Лололошки бушевала буря. Шок, недоверие, надежда, страх — все смешалось в одно мгновение. Его идеальный, вышколенный разум отказывался обрабатывать эту информацию. — Я… я не понимаю, — выдавил он, и его голос сорвался на самой высокой ноте. — Я знаю, — тихо сказал Тадмавриэль. Его рука поднялась, и длинные пальцы легчайше, почти невесомо коснулись его щеки, проведя по линии скулы. Это было мгновенное, стремительное прикосновение, после которого он тут же отступил на шаг, восстанавливая дистанцию. — И вам не нужно пока что понимать. Просто знайте. Он развернулся, сел за стол и снова взял в руки папку, всем своим видом показывая, что разговор окончен. — Вы свободны, майор. Лололошка стоял еще несколько секунд, абсолютно неподвижный, с горящей щекой, куда только что прикоснулись. Затем он резко развернулся и вышел, двигаясь как сомнамбула, не видя ничего вокруг. Тадмавриэль не смотрел ему вслед. Он смотрел на свои пальцы, которые еще хранили память о прикосновении к его коже. Теплой, гладкой, живой. Он не добился своего. Еще нет. Но он сделал решающий ход. Он посеял семя. Теперь оставалось только ждать, пока оно прорастет. Он был абсолютно уверен в своем расчете. Лололошка был уже в его сетях. Осталось лишь мягко подтянуть их. И тогда он получит своего снегиря. Прекрасного, хрупкого, умного и полностью принадлежащего ему. Не из-за приказа или страха, а по своей собственной, выстраданной воле. Мысль об этом была сладкой, как самый опасный яд. И Тадмавриэль позволил себе крошечную, едва заметную улыбку, которую не видел никто, кроме него самого.

***

Ночь была не просто временем суток для Тадмавриэля. Это был вакуум, где стирались дневные маски и обнажалось голое, неудобное нутро. После того дня, после того прикосновения в кабинете, вакуум наполнился густым, тягучим электричеством. Оно исходило отовсюду: от памяти о горящей под пальцами коже, от вспышки в голубых глазах, от собственного предательского тела, которое отказывалось забывать эту реакцию. Он лежал в своей широченной постели, в абсолютной тишине пентхауса, и эта тишина давила на барабанные перепонки, превращаясь в навязчивый гул. Он пытался загнать сознание в привычное русло — анализ рабочих задач, построение прогнозов, — но мозг, его идеальный процессор, выдавал сбой. Вместо схем и цифр — навязчивая картинка: резкая линия скулы, по которой он провел пальцами. Сначала он попытался подавить это физически, перевернувшись на другой бок и с силой вжавшись головой в подушку. Не помогло. Тогда он встал, прошелся по холодному полу к бару, налил виски. Алкоголь обжег горло, но лишь подстегнул навязчивый образ, сделал его ярче, детальнее. Он вернулся в постель, и тогда это случилось. Рука, будто помимо его воли, скользнула вниз по плоскому животу, нащупала уже давно знакомое, постыдное напряжение. Он зажмурился, пытаясь сопротивляться, но было поздно. Тело взяло верх над разумом. И пошло-поехало. Его воображение, обычно занятое стратегиями и расчетами, услужливо подкидывало самые развратные, самые пошлые картинки. Он представлял не того собранного, холодного майора, а того, что стоял перед ним сегодня — сбитого с толку, растерянного, с раздувающимися ноздрями и влажными глазами. Он видел его не в кабинете. Он видел его здесь, на этой самой кровати. Голого. Его обычно бледная кожа покрывалась румянцем, упрямые кудри прилипали ко лбу от пота. Он слышал не его четкий, металлический голос, а сдавленные, задыхающиеся звуки — не то стоны, не то рыдания. Его собственная рука работала все жестче, яростнее, синхронизируясь с картинками в голове. Он представлял, как те самые длинные пальцы, что держат сейчас его самого, исследуют каждую линию этого тела. Как они впиваются в узкие бедра, оставляя красные отметины на безупречно белой коже. Как он заставляет его плакать — не от боли, а от невозможности выдержать это нарастающее, унизительное наслаждение. «Лололошка…» — его собственный голос прозвучал хрипло и чужо в тишине комнаты. Это было не имя, а какой-то животный звук, полный голода и ярости. Он представлял его покорным. Сломленным. Утратившим весь свой контроль, всю свою выверенность. Доведенным до того состояния, когда от человека остается только плоть и первобытный стон. Вспышка за вспышкой, образ за образом — все грязнее, все откровеннее, все невыносимее. Он дрочил на своего подчиненного, на майора ФСБ, на человека-крепость, представляя его в самых непристойных позах, и это доводило его до исступления. Стыд смешивался с диким, всепоглощающим наслаждением, создавая гремучую, опьяняющую смесь. Он кончил с тихим, сдавленным стоном, впиваясь пальцами в шелк простыни. Тело обмякло, накрытое волной жара и опустошающей разрядки. Он лежал, раскинувшись, глядя в потолок затуманенным взглядом, чувствуя липкую влагу на животе и оглушительный стыд в каждой клетке. Это было поражение. Полное и безоговорочное. Он, полковник Тадмавриэль, был побежден собственным влечением. Но в этом поражении родилась новая, жестокая решимость. Если он не может избавиться от этого чувства, он должен им овладеть. Полностью. Без остатка. Он принял ледяной душ, смывая следы слабости. Вода не смыла только одно — твердое решение, засевшее в нем, как осколок. Завтра. Все решится завтра.

***

Следующий день стал для Лололошки сплошным, изматывающим наваждением. Ему казалось, что Тадмавриэль преследует его. Не явно, не грубо. Изисканно, почти неуловимо. Они сталкивались в коридорах — казалось бы, случайно, но с пугающей частотой. Каждый раз полковник слегка касался его — плеча, руки, спины — и каждый раз Лололошка вздрагивал, как от удара током, чувствуя, как по телу бегут мурашки. Их взгляды встречались через весь зал во время планерки, и в фиолетовых глазах читалось нечто такое, от чего у Лололошки перехватывало дыхание — не начальническая строгость, а тяжелый, неотрывный, голодный интерес. Однажды Тадмавриэль остановился прямо перед ним у кофейного аппарата, его высокий рост заслонил свет. —Напряженный день, майор? — спросил он своим бархатным голосом, который сегодня звучал особенно глубоко. —Стараемся, товарищ полковник, — выдавил Лололошка, уставившись в его галстук. —Вижу, — тихо произнес Тадмавриэль, и его взгляд скользнул по его лицу, по губам, словно пытаясь запомнить каждую деталь. Затем он кивнул и отошел, оставив Лололошку стоять с трясущимися руками и бешено колотящимся сердцем. К концу дня Лололошка был на грани. Каждое прикосновение, каждый взгляд прожигали в нем дыру, лишая остатков самообладания. Он сидел за своим терминалом, пытаясь сосредоточиться на коде, но перед глазами стояло только одно — фиолетовые глаза, полные немого вопроса. И тогда пришел вызов. «Ко мне. Сейчас. Т.» Сообщение на служебном мессенджере было кратким,как приговор. Лололошка вздохнул, почувствовав, как по спине пробегает холодная дрожь. Он встал и пошел на эшафот. Кабинет Тадмавриэля был погружен в полумрак, освещенный только настольной лампой. Сам полковник сидел за столом, но не работал. Он просто сидел, уставившись в пространство перед собой. Когда Лололошка вошел, он медленно поднял на него глаза. — Закройте дверь, майор. Лололошка повиновался. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко. — Садитесь. Он сел на краешек стула, чувствуя себя на допросе. Тадмавриэль долго молча смотрел на него, его лицо было непроницаемой маской, но в глазах бушевала буря. — Я дал вам время, — наконец произнес он. Его голос был тихим, но каждое слово било точно в цель. — Подумали над моими словами? Лололошка сглотнул. Его горло было сухим. —Да, товарищ полковник. — И? — Это было не просто слово. Это был ультиматум. Лололошка опустил глаза, сжимая пальцы на коленях. Весь его внутренний стержень, вся его выдержка дали трещину. —Я… я не понимаю, — прошептал он, и в его голосе прозвучала отчаянная, детская растерянность. — Вы говорите загадками. Смотрите так… Я просто не понимаю, что все это значит. Если вы… если испытываете ко мне что-то, почему бы не сказать прямо? Он поднял на него глаза, и в его взгляде была мольба. Мольба о пощаде. О ясности. Тадмавриэль медленно поднялся из-за стола. Он обошел его и остановился прямо перед ним, заслонив собой весь мир. Его фиолетовые глаза блеснули в полумраке. — Прямо? — он тихо повторил. — Вы хотите, чтобы я сказал прямо, майор? Хорошо. Он наклонился так, что его лицо оказалось в сантиметрах от лица Лололошки. Его бархатный голос стал низким, обволакивающим, проникающим прямо в мозг. — Я не спал прошлой ночью. Я не мог перестать думать о вас. О том, как вы смотрели на меня. О том, как дрожали, когда я к вам прикоснулся. — Он сделал паузу, давая словам достичь цели. — Я представлял вас. Здесь. В моей квартире. В моей постели. Голого. Трепещущего. Я представлял, как заставляю вас терять контроль. Как вы забываете о своей работе, о своей гордости, обо всем на свете. Как вы становитесь моим. Полностью. Лололошка сидел, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Его глаза были широко раскрыты от шока, губы приоткрыты. По щекам ползли предательские капли пота. — Вот что это значит, — тихо, почти ласково закончил Тадмавриэль. — Это значит, что я хочу вас. До потери пульса. До безумия. Это достаточно прямо для вас, майор Лололошка? Он выпрямился, глядя на него сверху вниз, на этот сломленный, абсолютно податливый образ, который он сам и создал. Лололошка молчал. Вся его крепость рухнула, рассыпалась в прах. Не осталось ни стен, ни башен, только голое, беззащитное поле, залитое стыдом, страхом и… пьянящим, запретным возбуждением. Он видел себя его глазами. Таким, каким тот представлял его ночью. Униженным. Покоренным. Жаждущим. И самое ужасное было в том, что где-то в глубине души этот образ отзывался в нем огненным, постыдным эхом. Он не мог говорить. Он мог только кивнуть. Коротко, почти невидимо. Этого было достаточно. Тадмавриэль медленно улыбнулся. Это была не добрая улыбка. Это была улыбка хищника, который наконец-то загнал свою добычу в угол. — Хорошо, — произнес он с тихим удовлетворением. — Теперь вы понимаете. А теперь идите. И подумайте еще. На этот раз о том, готовы ли вы стать тем, кого я так ясно вижу перед собой. Лололошка поднялся на ватных ногах. Он не помнил, как вышел из кабинета, как дошел до своего. Он рухнул на стул, трясясь как в лихорадке, и понял, что игра проиграна. Окончательно и бесповоротно. Он был его. Даже если сам еще не до конца осознавал это.

***

Вечернее здание дышало тишиной, густой и звенящей, как лед. Свет в большинстве кабинетов был уже погашен, лишь из-под двери кабинета начальника отдела струилась узкая полоска желтого света. Лололошка стоял в пустом коридоре, опираясь ладонью о прохладную стену, пытаясь унять дрожь в коленях. Не от страха. От предвкушения. Его сердце, этот всегда идеально откалиброванный метроном, бешено колотилось, выбивая ритм, не поддающийся никаким логическим алгоритмам. Он принял решение. Окончательное и бесповоротное. Весь день он ловил на себе взгляд Тадмавриэля — тяжелый, изучающий, полный немого вопроса. И в ответ он уже не отводил глаз. Он смотрел прямо в эти фиолетовые глубины, позволяя себе то, чего никогда не позволял раньше — чтобы его видели. Чтобы видели всю ту бурю, что бушевала внутри. Он толкнул дверь. Она была тяжелой, но поддалась легко, беззвучно. Тадмавриэль сидел за своим столом, склонившись над каким-то отчетом. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака острые скулы, идеальную линию носа, длинные белые ресницы. Он не поднял головы, но Лололошка знал — он почувствовал его присутствие еще до того, как дверь открылась. — Товарищ полковник, — голос Лололошки прозвучал тихо, но абсолютно четко, без тени былой неуверенности. Тадмавриэль медленно отложил ручку и поднял глаза. Фиолетовые озера его взгляда были спокойны, но в их глубине плескалось напряжение, готовое вот-вот вырваться наружу. — Майор. Вы забыли что-то? — его бархатный голос был ровным, но в нем слышалась легкая, едва уловимая хрипотца. Лололошка сделал несколько шагов вперед, пока не оказался по ту сторону стола. Он не опускал взгляда. Его собственные голубые глаза, обычно ледяные, теперь горели ровным, уверенным пламенем. — Нет. Я пришел сказать то, что не смог вчера. То, что вы хотели услышать. Он видел, как пальцы Тадмавриэля непроизвольно сжались. Как в его взгляде промелькнула тень чего-то дикого, хищного, что тут же было задавлено железной волей. — И что же это? — спросил полковник, и его голос стал еще тише, еще опаснее. Лололошка глубоко вдохнул, чувствуя, как воздух обжигает легкие. Он больше не боялся. Не боялся быть слабым. Не бояться быть отвергнутым. Он был самим собой. И этого было достаточно. — Я хочу этого, — сказал он просто. — Всего, о чем вы говорили. Всего, что вы представляли. Я хочу быть с вами. Не как майор с полковником. Как мужчина с мужчиной. Тишина в кабинете стала абсолютной, густой, как мед. Она длилась вечность. Тадмавриэль не двигался, лишь его глаза, эти бездонные фиолетовые вселенные, впивались в Лололошку, словно пытались проникнуть в самую душу, проверить на прочность каждое слово. И затем что-то в нем дрогнуло. Невидимая стена рухнула. Он медленно поднялся из-за стола, и его движения были плавными, почти невесомыми, как у большого хищника. Он обошел стол и остановился перед Лололошкой, сократив дистанцию до нуля. — Вы понимаете, что это значит? — прошептал он, и его дыхание коснулось губ Лололошки, пахнущее озоном и дорогим виски. — Это точка невозврата. Я не умею делать что-то наполовину. Если ты мой — то ты мой полностью. Навсегда. Он впервые обратился к нему на «ты». И это «ты» прозвучало как клятва. Как приговор. Как величайшая награда. Лололошка не отступил. Он лишь кивнул, коротко, почти неразличимо. — Я понимаю. Больше слов не было нужно. Тадмавриэль медленно, словно давая ему время отпрянуть, поднес руку к его лицу. Длинные, холодные пальцы коснулись его щеки, провели по линии скулы, отодвинули упрямую прядь волос со лба. Прикосновение было таким легким, таким бережным, что по телу Лололошки пробежали мурашки. Он зажмурился, впитывая это ощущение, это немыслимое, невозможное счастье. — Такой хрупкий, — тихо прошептал Тадмавриэль, и в его голосе прозвучали ноты, которых Лололошка никогда раньше не слышал — нежность, изумление, почти благоговение. — И такой сильный. Ты сломал все мои расчеты, Лололошка. Весь мой мир. Он наклонился ниже. Его губы, идеально очерченные, холодные на вид, оказались невероятно мягкими и теплыми. Они коснулись губ Лололошки сначала легко, почти несмело, словно пробуя на вкус. Это был не поцелуй страсти, не поцелуй доминирования, который он представлял. Это был поцелуй вопрошания. Признания. Первого, робкого соединения. Лололошка ответил ему. Его собственные губы, обычно сжатые в тонкую упрямую нить, разомкнулись, позволив себе принять этот дар. Он поднял руки и запустил пальцы в те самые белые, как первый снег, волосы, о которых так долго мечтал. Они оказались невероятно шелковистыми, живыми, пахнущими кедром и зимним ветром. Тадмавриэль издал тихий, сдавленный звук, похожий на стон, и углубил поцелуй. Его руки обвили хрупкую талию Лололошки, притягивая его ближе, до самого болезненного соприкосновения. Они стояли посреди кабинета, в луже света от настольной лампы, и целовались так, словно это был их первый и последний поцелуй на земле. Мир сузился до точки — до тепла губ, до шелка волос, до бешеного стука двух сердец, нашедших, наконец, свой ритм. Когда они наконец разомкнулись, чтобы перевести дух, Лололошка чувствовал себя пьяным. Его голова кружилась, ноги подкашивались. Он смотрел на Тадмавриэля расширенными глазами, и в них читался не страх, а бездонное, ошеломленное счастье. Тадмавриэль смотрел на него с тем же выражением, словно видел чудо. Его пальцы дрожали, когда он снова коснулся его лица. — Пойдем со мной, — сказал он тихо, и это был уже не приказ, а просьба. — Я не хочу оставаться здесь. Лололошка кивнул. Он бы пошел за ним хоть на край света. Они вышли из кабинета, и Тадмавриэль, не отпуская его руки, потушил свет. Коридор был пуст и темен. Их шаги гулко отдавались в тишине, но теперь этот звук был не угрожающим, а общим, объединяющим. Они шли к лифту, и плечо Тадмавриэля касалось его плеча, согревая его сквозь ткань кителя. В лифте он снова притянул его к себе и поцеловал, уже с большей уверенностью, с большей жаждой. Его руки скользнули под пиджак Лололошки, ощущая тонкую, изящную спину, каждую позвонок. — Я так долго этого хотел, — прошептал он ему в губы, и его голос был хриплым от желания. — Так долго смотрел на тебя и не позволял себе даже думать. — А я думал, — признался Лололошка, его собственный голос звучал сипло и непривычно. — Я сходил с ума от тебя. Каждую ночь. Тадмавриэль прижал его лоб к своему плечу, и Лололошка почувствовал, как тот вздрогнул. — Прости меня, — тихо сказал полковник. — За все эти игры. За эту жестокость. Я не знал другого способа. Я не знал, как еще подойти к тебе, не сломав. — Ты не сломал, — Лололошка поднял на него глаза. — Ты просто нашел мои коды. Как и я нашел твои. Лифт дрогнул, возвестив о прибытии на парковку. Дверь открылась, и они вышли в прохладный, полутемный подземный мир. Машина Тадмавриэля, черный, безликий седан, ждала их в дальнем углу. Он открыл ему дверь, пропуская вперед, и его пальцы на мгновение задержались на его запястье — легкое, почти незаметное движение, полное скрытой силы и невероятной нежности. Поездка до дома Тадмавриэля прошла в тишине. Они не разговаривали. Не было нужды в словах. Лололошка сидел, смотря на профиль Тадмавриэля, освещенный огнями машин, и чувствовал, как внутри него растет что-то теплое и огромное, что-то, что не умещалось в груди и рвалось наружу. Это была любовь. Не та болезненная, изматывающая страсть, что терзала его раньше, а что-то светлое, уверенное, сильное. Пентхаус Тадмавриэля был таким, каким он его и представлял — просторным, стерильным, минималистичным до безупречности. Но когда дверь закрылась, и они остались одни в этой безупречной тишине, что-то изменилось. Воздух перестал быть ледяным. Он наполнился напряжением иного рода — теплым, живым, пульсирующим. Тадмавриэль помог ему снять пальто, его движения были медленными, ритуальными. Затем он сам снял свой пиджак и расстегнул верхние пуговицы рубашки. Его фиолетовые глаза в полумраке прихожей сиял мягким, томным светом. — Боишься? — тихо спросил он. — Нет, — ответил Лололошка искренне. — С тобой я ничего не боюсь. Эта простая фраза, казалось, ранила Тадмавриэля сильнее любого признания. Он снова привлек его к себе и поцеловал, на этот раз уже не сдерживаясь. Этот поцелуй был глубже, властнее, полным обещаний того, что ждало впереди. Его руки скользнули под рубашку Лололошки, ладони оказались на его обнаженной спине, и кожа к коже вспыхнула искра, заставившая обоих вздрогнуть. — Я хочу видеть тебя, — прошептал Тадмавриэль, его губы скользили по его шее, оставляя за собой след жгучих поцелуев. — Всего. Я так долго этого хотел. Он повел его в спальню. Она была такой же аскетичной, как и все здесь — огромная кровать с белым бельем, ни единой лишней детали. Но сейчас она казалась не тюремной камерой, а островом, оазисом в этом мире стали и стекла. Тадмавриэль останавливал его перед кроватью и сам принялся расстегивать его рубашку. Каждое движение его пальцев было выверенным, медленным, почти гипнотическим. Он снимал с него одежду, как снимают упаковку с бесценного дара, обнажая бледную, почти фарфоровую кожу, усыпанную веснушками, тонкую ключицу, упрямую линию ребер. Лололошка стоял, позволяя ему это, чувствуя, как под его взглядом кожа горит. Он не стеснялся. Не пытался прикрыться. Он видел в его глазах не оценку, не критику, а чистое, безудержное восхищение. — Боже, ты прекрасен, — выдохнул Тадмавриэль, и его голос дрогнул. — Я знал, что ты прекрасен, но не представлял, что настолько. Его пальцы исследовали контуры его тела, скользя по плечам, по груди, задевая тугие соски, заставляя Лололошку вздрагивать и издавать тихие, сдавленные звуки. Он чувствовал себя объектом самого пристального и любящего изучения. Затем его очередь пришла раздевать Тадмавриэля. Его пальцы дрожали, когда он расстегивал пуговицы на его безупречной рубашке, снимал ее, обнажая мощный торс, покрытый гладкой, смуглой кожей и тонкими белыми шрамами — немыми свидетелями другой, неизвестной ему жизни. Он прикоснулся к одному из шрамов, скользнув подушечкой пальца по старой ране. — Это… — начал он. — Потом, — перебил его Тадмавриэль, ловя его руку и прижимая ладонь к своему сердцу. Под кожей бешено стучало. — Все расскажу. Потом. Сейчас я просто хочу тебя чувствовать. Он снова поцеловал его, и на этот раз их тела прижались друг к другу полностью, кожа к коже, жар к жару. Лололошка ощутил его возбуждение, твердое, уверенное, прижатое к его бедру, и его собственное тело отозвалось мгновенной, огненной волной. Он издал стон, потерянный и беспомощный, и вцепился пальцами в его мощные плечи. Тадмавриэль медленно опустил его на кровать. Белая простыня была прохладной под его горячей кожей. Он склонился над ним, заслонив собой весь мир, и его белые волосы спадали на лицо Лололошки шелковыми прядями. — Ты мой, — прошептал он, и в его голосе звучала не только страсть, но и невероятная, почти пугающая нежность. — С сегодняшнего дня и навсегда. Ты понял меня? Лололошка кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он видел в этих фиолетовых глазах не только желание, но и ту самую любовь, которую так боялся признать. Любовь, которой он отвечал всей своей израненной, но такой сильной душой. — Я твой, — выдохнул он в ответ. — Всегда. И тогда Тадмавриэль улыбнулся — по-настоящему, широко, счастливо, и эта улыбка преобразила его лицо, сделав его не просто красивым, а ослепительным. Он склонился и начал целовать его. Его губы, его язык, его зубы исследовали каждую пядь его кожи — шею, ключицы, грудь, живот. Каждое прикосновение было и лаской, и заявлением о праве собственности. Он как будто заново открывал для себя карту его тела, составляя новый, единственно верный атлас. Лололошка лежал, зажмурившись, и тонул в ощущениях. Больше не было стыда, не было страха. Было только всепоглощающее чувство правильности происходящего. Каждый поцелуй, каждое прикосновение было словно ключ, открывающий в нем новые, неведомые доселе комнаты, полные света и тепла. Когда боль сменилась нарастающим, нестерпимым наслаждением, он закричал — тихо, сдавленно, и в этом крике было облегчение всех тех недель мук и томления. Тадмавриэль поймал его губы в поцелуй, заглушая его стоны, и его собственное тело напряглось в финальном, мощном рывке. Тишину нарушало только их тяжелое, спутанное дыхание. Тадмавриэль лежал на нем, не давя своим весом, а прикрывая, укрывая от всего мира. Его лицо было укрыто в изгибе его шеи, а пальцы все так же были вцепились в его волосы. — Я люблю тебя, — прошептал Лололошка в тишину, гладя его по спине. Слова вышли сами собой, легко и естественно, как дыхание. Тело Тадмавриэля вздрогнуло. Он медленно поднял голову и посмотрел на него. Его фиолетовые глаза были влажными. — Что? — он проговорил хрипло, словно не поверил. — Я люблю тебя, — повторил Лололошка, уже увереннее, глядя прямо в эти бездонные глаза. — Я, наверное, всегда любил тебя. С самого первого взгляда. Тадмавриэль замер на мгновение, а затем прижался лбом к его лбу, и его плечи слегка дрожали. — And I you, — прошептал он на своем родном, певучем языке, а затем перевел, словно желая, чтобы он понял абсолютно точно: — И я тебя. Больше жизни, мой майор. Мой Лололошка. Мой. Он снова поцеловал его, уже без страсти, а с бесконечной нежностью, и они лежали, сплетясь телами, в центре большой белой кровати, за окнами которой горела холодная московская ночь. Но им было не холодно. Их согревало общее тепло, общее дыхание, общее, только что рожденное на свет чувство, которое было сильнее любых стен, любых званий и любых прошлых одиночеств. Лололошка прижался щекой к его груди, слушая ровный, мощный стук его сердца. Он нашел свой дом. Не в стерильной квартире, не в кабинете с терминалами. Здесь. В объятиях этого невероятного, сложного, прекрасного человека. И он знал — что бы ни случилось дальше, он больше никогда не будет одинок. Его крепость наконец-то обрела не только стены, но и живое, любящее сердце.

***

Первое, что ощутил Лололошка, придя в сознание, была не резкая, а глубокая, тупая, ноющая боль в пояснице. Она растекалась теплой волной по низу спины и бедрам, напоминая о каждой минуте прошлой ночи. Но вместе с болью пришло и другое чувство — невесомое, теплое, уютное. Тяжесть на своем боку, равномерное дыхание рядом и рука, лежащая на его талии, властно и бережно притягивающая его к себе даже во сне. Он открыл глаза. Утро едва занималось, и в огромные панорамные окна спальни лился тусклый серо-голубой свет, окрашивая все в призрачные тона. Тадмавриэль спал. Его лицо, обычно застывшее в маске холодной собранности, сейчас было расслабленным, почти беззащитным. Белые ресницы отбрасывали тени на скулы, губы были слегка приоткрыты. Он выглядел моложе и как-то проще. Лололошка позволил себе то, на что никогда не осмелился бы раньше — он приподнялся на локте и просто смотрел. Смотрел на этого человека, который стал центром его вселенной. Он проследил взглядом за линией мощного плеча, за изгибом руки, которая так крепко держала его. Память услужливо подкидывала обрывки вчерашнего: бархатный голос, шепчущий что-то на непонятном, певучем языке; жаркие прикосновения, смывающие все границы; и собственную свою слабость, которую он не прятал, а дарил как величайшее доверие. Он пошевелился, пытаясь найти более удобное положение, и тихо ахнул — боль в пояснице напомнила о себе с новой силой. В ту же секунду рука на его талии сжалась, а фиолетовые глаза открылись. В них не было и тени сна — лишь мгновенная, привычная собранность, которая, однако, тут же растаяла, сменившись теплой, глубокой нежностью. — Болит? — его утренний голос был низким, хриплым и невероятно интимным. Лололошка кивнул, чувствуя себя немного глупо. — Немного. Тадмавриэль немедленно приподнялся. Его движения были полны той же выверенной эффективности, но теперь она была направлена на заботу. — Ложись на живот. Он не спорил. Перевернулся, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла им обоими — кедром, озоном и чем-то еще, что было просто их общим запахом. Он слышал, как Тадмавриэль куда-то вышел, затем вернулся. Через мгновение на его поясницу опустились теплые, сильные ладони. Он ахнул от неожиданности, а затем застонал — тихо, блаженно. Пальцы Тадмавриэля, умелые и знающие, находили каждый зажатый мускул, каждое уставшее место. Он массировал его поясницу, ягодицы, бедра с такой концентрацией, словно это была важнейшая задача в его жизни. В воздухе пахло разогретой мазью с арникой — вот куда он ходил. — Я тебя… я не думал, что будет так больно, — пробормотал Лололошка в подушку, краснея. Тадмавриэль наклонился, и его губы коснулись его плеча в том месте, где кожа была особенно нежной. — Это потому что ты был идеален, — его голос прозвучал прямо у уха, заставляя вздрагивать. — И слишком старался угодить. В следующий раз… будем осторожнее. «В следующий раз». Эти слова отозвались в нем сладкой дрожью. После массажа боль действительно отступила, сменившись приятной, глубокой теплотой. Тадмавриэль не позволил ему встать, а сам отправился на кухню. Лололошка лежал, прислушиваясь к звукам из другой комнаты — скрипнула дверца холодильника, зазвенела посуда, зашипел тостер. Это были обычные бытовые звуки, но сейчас они казались ему самой прекрасной музыкой. Он чувствовал себя огражденным, защищенным, как будто его личная крепость наконец-то обрела не только стены, но и теплый, уютный очаг. Через некоторое время Тадмавриэль вернулся с подносом. На нем стояли два кофе — черный, как и любил Лололошка, и какой-то другой, с молочной пенкой, — тарелка с идеально нарезанными тостами, ягодами и даже маленькая вазочка с одним тюльпаном нежного персикового цвета. — Я не знал, что у тебя есть тюльпаны, — не удержался Лололошка. — Их не было. Я вызвал курьера, — просто сказал Тадмавриэль, садясь на край кровати. — Хотелось чего-то… не такого стерильного. Они завтракали в постели. Тадмавриэль не сводил с него глаз, и его взгляд был полон такого обожания, что Лололошке становилось жарко. Он то и дело протягивал руку, чтобы поправить его волосы, провести пальцем по его щеке, коснуться его руки. Каждое прикосновение было легким, быстрым, но невероятно значимым — как будто он постоянно проверял, реально ли это, не исчезнет ли его чудо. — А что насчет работы? — осторожно спросил Лололошка, допивая кофе. Фиолетовые глаза сузились. — Сегодня суббота. А кроме того, я твой начальник. Я могу позволить себе рость провести день со своим лучшим сотрудником. И… — он сделал паузу, и в его глазах промелькнула знакомая хищная искорка, — со своим мужчиной. От этих слов по спине у Лололошки пробежали мурашки. «Свой мужчина». Ему нравилось, как это звучало. Весь день прошел в каком-то сладком, ленивом забвении. Они не делали ничего особенного. Смотрели старый черно-белый фильм, растянувшись на диване, причем Тадмавриэль не отпускал его ни на секунду, то обнимая за плечи, то укладывая голову себе на колени и перебирая его волосы пальцами. Гуляли по пустынному зимнему парку неподалеку, и Тадмавриэль, заметив, что Лололошка ежится от холода, снял с себя свой длинный шерстяной шарф и замотал ему вокруг шеи, не обращая внимания на протесты. Они готовили обед вместе. Вернее, пытались. Лололошка, привыкший к своему аскетичному «топливу» из отварной курицы и гречи, с интересом наблюдал, как Тадмавриэль с легкостью управляется со сковородками и кастрюлями, создавая что-то сложное и невероятно вкусно пахнущее. Он сам резал овощи, и Тадмавриэль стоял сзади, обняв его за талию и положив подбородок ему на макушку, мягко поправляя его хватку ножа. — Вот так, солнышко моё, — шептал он ему в ухо, и Лололошка чувствовал, как краснеет до корней волос. — Не торопись. Ближе к вечеру боль в пояснице снова дала о себе знать. Лололошка попытался скрыть это, но Тадмавриэль заметил мгновенно — он, казалось, замечал все, что касалось его. — На диван, — скомандовал он мягко, но не допуская возражений. — И никаких телодвижений. Он снова сделал ему массаж, еще более тщательный и нежный, чем утром, а затем просто укрыл пледом и сел рядом, чтобы Лололошка мог положить голову ему на колени. Он читал какую-то служебную бумагу с планшета, одной рукой листая страницы, а другой не переставая гладить его волосы, шею, плечо. Это было так приятно, так безопасно, что Лололошка начал засыпать под этот ритмичный, ласкающий жест. Перед самым сном, уже в постели, прижавшись спиной к его теплой, твердой груди, Лололошка спросил то, что крутилось в голове весь день: — А что будет… в понедельник? На работе? Обнявшие его руки сжались чуть сильнее. Губы Тадмавриэля прикоснулись к его шее. — В понедельник, — тихо сказал он, и в его голосе зазвучали знакомые стальные нотки, — мы будем полковником Тадмавриэлем и майором Лололошкой. Безупречными, эффективными, холодными. Никто не должен заподозрить ничего. Это наша тайна. Наша крепость. — Он перевернул его к себе, и в полумраке его фиолетовые глаза блеснули серьезным, обещающим светом. — Но здесь, за этими стенами… Здесь ты всегда будешь моим. А я — твоим. Это правило. И ты его не нарушай. Лололошка посмотрел на него — на своего начальника, своего любовника, своего загадочного, прекрасного полковника — и кивнул. Ему не нужны были другие правила. Ему нужен был только он. — Я не нарушу, — прошептал он. Тадмавриэль поцеловал его — долго, медленно, с той самой собственнической нежностью, что сводила с ума, и погасил свет. Они заснули переплетенными, как два дерева, сросшиеся корнями, не чувствуя ни боли, ни одиночества, зная, что завтрашний день, каким бы он ни был, они встретят вместе.

***

Год. Целый год, прожитый не в тикании секунд служебных часов, а в ритме одного общего дыхания. Год, который превратил два одиночества в одно целое. Лололошка стоял перед зеркалом в их — их! — спальне и поправлял концы шарфа. Того самого, темно-голубого в светло-серую клетку, невероятно мягкого и прочного, подаренного ему холодным зимним утром с таким неловким, спрятанным под маской равнодушия вниманием. Теперь этот шарф пах не только кедром и озоном, но и домом. Их общим домом. Он поймал свое отражение и на мгновение задержал взгляд. Лицо, которое он видел, было знакомым и чужим одновременно. Резкие черты смягчились, утратив былую оскаленную напряженность. В уголках губ, обычно сжатых в тонкую нить, таилась готовая распуститься улыбка. Но главное были глаза. Светло-голубые, зимние глаза больше не метали ледяных искр. В них плескалось спокойное, глубокое сияние, как на утреннем небе после метели. Он был красив. Не опасной, отстраненной красотой клинка, а красотой ухоженного, любимого, нашедшего покой существа. За спиной послышались мягкие шаги. В зеркале возникло второе отражение — высокое, могучее, закутанное в невероятно плотное и, должно быть, невообразимо дорогое пальто цвета воронова крыла. Тадмавриэль. Его фиолетовые глаза под черной шапкой с меховым околышем нахмурились. — Ты точно не замерзнешь в этом? — его бархатный голос, ставший для Лололошки синонимом безопасности, прозвучал с легкой, почти отеческой тревогой. Он был известным мерзляком, и сама мысль о зимней прогулке заставляла его кутаться с тщательностью полярника. Лололошка обернулся и улыбнулся, впервые за долгое время не пытаясь скрыть теплоту в глазах. — Со мной все в порядке. А вот ты… похож на эскимоса, готовящегося к штурму Северного полюса. Уголки губ Тадмавриэля дрогнули в намеке на улыбку. — Основательная подготовка — залог успеха любой операции, — парировал он, но в его глазах читалась не служба, а лишь забота о том, чтобы его хрупкому, выносливому майору было тепло. Он подошел ближе, его длинные пальцы в тонких кожаных перчатках поправили узел шарфа на Лололошке, задев кожу на шее. От этого легчайшего прикосновения по спине у Лололошки пробежали знакомые мурашки. Год не притупил этого эффекта. Ни на йоту. — Пойдем, — тихо сказал Тадмавриэль. — Пока я еще не передумал и не решил, что оптимальная стратегия — это провести день под одеялом. Парк, который они выбрали, был настоящим оазисом посоль заснеженной Москвы. Старые липы, запушенные инеем, образовывали сверкающие арки над аллеями. Воздух был чист, колок и звонок, словно хрусталь. Снег скрипел под ногами упругим, чистым звуком. Здесь не было ни гулкого эха коридоров ФСБ, ни визга шин — лишь тишина, нарушаемая их шагами и далеким смехом детей, лепивших снеговика. Они шли рядом, их плечи иногда соприкасались. Для постороннего взгляда они могли бы сойтись за двух коллег, решивших провести выходной на воздухе. Ничто не выдавало в них пару, если не считать того, как их взгляды постоянно находили друг друга, как Тадмавриэль неосознанно старался прикрыть Лололошку от порывов ветра, как пальцы Лололошки в перчатке то и дело тянулись к рукаву его пальто, чтобы просто прикоснуться. Лололошка чувствовал странное, щемящее счастье. Оно было тихим, не таким ослепляющим, как в первые месяцы, а глубоким, укоренившимся. Как тепло от хорошего камина, которое согревает не кожу, а самое нутро. Он смотрел на профиль Тадмавриэля, на его длинные ресницы, припушенные снежинками, и думал, что ни одна операция, ни один раскрытый заговор не дарили ему такого чувства выполненного долга, как эта простая прогулка. Они дошли до замерзшего пруда, гладь которого сверкала под низким зимним солнцем, словно усыпанная алмазами. Здесь было безлюдно. Тишина стояла абсолютная, почти священная. Тадмавриэль остановился. Его дыхание превращалось в маленькие облачка пара. Он повернулся к Лололошке, и его лицо было непривычно серьезным, даже напряженным. — Что-то не так? — спросил Лололошка, его внутренний радар, годами настроенный на считывание малейших аномалий, мгновенно среагировал. — Все правильно, — тихо ответил Тадмавриэль. — Абсолютно правильно. И тогда он сделал то, что планировал три долгих месяца. Выверяя каждый шаг, каждое слово, как самую важную операцию в своей жизни. Он отступил на полшага, его фиолетовые глаза заглянули прямо в душу Лололошке, полные такой любви и такой нежности, что от этого перехватывало дыхание. И затем, не сводя с него взгляда, он медленно, неловко из-за толстого пальто, опустился на одно колено на чистейший, хрустящий снег. Мир для Лололошки замер. Звуки пропали. Остались только они двое — он и этот невероятный человек на коленях перед ним в зимнем, сказочном лесу. Тадмавриэль снял перчатку. Его длинные, белые пальцы, обычно летавшие по клавиатуре или сжимавшие рукоять оружия, дрогнули, когда он достал из внутреннего кармана маленькую, изящную коробочку из черного бархата. Он открыл ее. Внутри, на темном ложе, лежало обручальное кольцо. Оно было неброским, идеальным в своей простоте — матовый платиновый ободок, на котором тончайшей гравировкой был нанесен узор, напоминающий то ли морозные кристаллы, то ли схематичное изображение колосьев. Оно было таким же, как они оба — сдержанным, строгим, но бесконечно глубоким и сложным при ближайшем рассмотрении. — Лололошка, — произнес Тадмавриэль, и его голос, низкий и бархатный, прозвучал без тени привычной командирской твердости. В нем была только уязвимость. И надежда. — Год назад ты ворвался в мою жизнь, как зимняя буря, и навсегда изменил ее ландшафт. Ты стал моей тишиной после долгого шума. Моей безопасностью. Моим домом. — Он сделал паузу, сглатывая комок в горле. — Я не могу предложить тебе обычную жизнь. Но я могу предложить тебе себя. Всего. Навсегда. Будь моим мужем. Дополни мой алгоритм своим кодом. Навсегда. Он замолчал, смотря на него снизу вверх, и в его фиолетовых глазах стоял такой немой вопрос, такая боязнь отказа, что сердце Лололошки сжалось от щемящей нежности. Он не плакал. Он не кричал от восторга. Он просто смотрел на этого человека — своего железного полковника, своего незащищенного, любящего мужчину, стоящего перед ним на коленях в снегу. Он видел в этом жесте не романтическую глупость, а высшую степень доверия и преданности. Акт абсолютной капитуляции перед их любовью. Его собственная перчатка полетела в снег. Его пальцы, тонкие и быстрые, дрогнули, когда он потянулся к кольцу, но не для того, чтобы надеть, а чтобы прикоснуться к нему, почувствовать его холодный, идеальный металл. — Встань, — тихо сказал Лололошка, и его голос звучал непривычно хрипло. — Ты же мерзнешь. — Я встану, только когда получу ответ, — с упрямством, достойным его самого, ответил Тадмавриэль. Лололошка покачал головой, и на его лицо наконец-то пробилась та самая улыбка — широкая, светлая, сияющая, какая бывала на его лице только здесь, вдали от работы, и только с ним. — Глупец. Конечно, да. Тысячу раз да. Он произнес это просто. Точено. Как всегда. Без лишних слов. Но в этих двух словах заключалась вся вселенная его чувств. Тадмавриэль замер на секунду, словно не веря, что операция завершилась столь блестящим успехом. Затем его лицо озарилось такой ослепительной, такой беззащитной улыбкой, что Лололошка увидел ее впервые. Она преобразила его, смыла все годы одиночества и холодности. Он снял кольцо из коробочки рукой, которая теперь дрожала уже не от холода, а от счастья, и бережно надел его на безымянный палец Лололошки. Оно село идеально. Только тогда он поднялся, чуть пошатываясь от онемевшей ноги, и схватил своего жениха — своего! — в объятия. Он прижал его к себе так сильно, что кости затрещали, и зарылся лицом в его драгоценный, пахнущий домом и зимой шарф. — Я люблю тебя, — прошептал он, его голос глухо звучал сквозь ткань. — Я так тебя люблю, мой майор. Мой муж. — И я тебя, — ответил Лололошка, обнимая его спину, чувствуя под толстым пальто знакомую, надежную мощь. — Мой полковник. Мой муж. Они стояли так, посреди заснеженного парка, два бывших одиночки, нашедшие друг в друге вечный тыл. И падающий снег медленно укрывал их, словно природа, давала свое молчаливое благословение на этот странный, прекрасный и абсолютно нерушимый союз. Кольцо на пальце Лололошки холодное сначала, быстро согрелось и стало просто частью него. Еще одним элементом их общей крепости. Самой главной. Конец.