Чтоб все получилось как случайно

У Джи взгляд загнанной лисицы, когда стоит на пороге Линды. Не удивительно, что она, опустившаяся на самое дно жизни, вспомнила именно о Линде после грязного притона, когда другие с самого начала воспринимали эту чудачку-Каранджи просто как запутавшегося ребенка, который скучает по маме. Никто особо из коллег-моделей и фотографов не обращал внимания всерьез на ее просьбы к объятиям в час ночи, а также звонки со слезами и истериками. Налицо какое-то расстройство. Все мы, большей частью, недополучаем той любви, в которой нуждаемся и сворачиваем на не те дорожки, поддаваясь отчаянию. Многие из-за этого едут крышей, если не черствеют, — каждый в свою сторону. Каранджи долбит по вене несколько лет, теряя человеческое лицо и понимание морали. Ее грабили в отключке от реальности, пользуясь беспомощным состоянием, жестоко насиловали, у нее практически не было средств к существованию. Практически все отвернулись. Но Линда, переживая, как ожоги последней степени, все те несчастья, что сваливались на голову давней знакомой, даже не смогла удержать своего бойфренда, все больше задаваясь вопросом — виновата ли она в том, во что превратилась одна из самых подающих надежд моделей? Задавалась этим вопросом каждый день на протяжении нескольких лет, пока Каранджи штрафовали за проституцию и хранение, не отвечая на звонки, потому что меняла места жительства, не в силах задержаться нигде, ведь деньги, даже добытые незаконным способом, уходили на героин. Удивительно, что хоть кто-то дал ей шанс вернуться к профессии. Наверняка ничего не удалось. Джиа напоминает распутную ойран, только что обслужившую клиента и выпившую половину бутылки саке. Что по взгляду, что по позе. На ней неряшливо накинуто кимоно для фотосессии, но оно уже в несколькодневной грязи, все ее лицо в белой пудре, но та уже смешалась с потом и больше похожа на крупинки муки, которая собралась на пальцах мелкими крошками, когда смешиваешь тесто. Ужасающее зрелище. У Линды бешено колотится сердце, она вновь увидела ее спустя столько лет. Никто не может отвечать за память тех, кто сидит на веществах — будь то наркоман, хоть пьяница. У них все всегда внезапно, без предупреждений. Весь вид Джиа выражает подступающий психоз. Наверняка сейчас потребует, чтобы ее обняли. Противно, тошнотворно. Боже, во что она себя превратила? Без радостной улыбки и жизнерадостности, даже дорогая одежда пошла чуть ли не колтунами — весь вид изобличает грязь опущенного, далекого от жизни существа. Но есть только одно в ее голове — безумная мечта. У Линды на краю сознания так и бьется давнее сравнение Джиа с куклой, у которой внутри спрятана пищалка с вечным криком: «Люби меня! Люби меня!» Линда не сказать, чтоб любит, ей больше хочется прогнать ее как призрак прошлого Рождества или утренний кошмар. Но отчаяние, словно она видит ее в первый и последний раз во всем ее положении, которое та, конечно же, не осознает, относясь к жизни легкомысленно, останавливает от грубого окрика и не просьбы, приказа валить туда, откуда пришла. Линде тяжело смотреть в ее глаза, под которыми нездоровые, болезненные синяки, и в которых лихорадочный блеск. Словно пародия на человека. Видя ее рассеченный лоб, а также думая, что на ней за раны после многочисленных изнасилований какими-то мужланами, так вообще хочется выблевать внутренности. Линда не знает, что ей руководит, потому что перед ней только тень той Джиа, что она увидела когда-то, но говорит первое, что приходит на ум: — У меня больше нет парня. Сквозь всю ту грязь, которой стала Джиа, и общей помятости, словно банки Кока-Колы после пресса, Линда почти с облегчением видит, как она преображается на миг. Довольная улыбка, возвращающая ей облик той почти невинной девочки, что хотела внимания, а ее жестоко отталкивали и смеялась. Она всегда ждала этих слов. И столько когда-то времени потратила на то, чтобы добиться Линды, отвлекая, названивая, пытаясь завоевать хоть капельку человеческого тепла вдали от семьи, пытаясь пригласить хоть куда-нибудь, попытаться быть необходимой. Джиа Линде не необходима вовсе — всегда боялась наркоманов и все, что связано с запрещенными веществами. Но у нее есть шанс хотя бы попытаться, хотя знает, что бесполезно, спасти эту ставшую жалкой жизнь и отогреть от холода. Несмотря на грязь и отвратительный запах от ее одежды, Линда делает последний шаг к ней навстречу и крепко обнимает, прижимая к груди, тут же утягивая за порог. Почти нет страсти в ее действиях, только понимание того, что ей это необходимо. Джи раздражающе, визгливо всхлипывает, заходясь истеричными, дребезжащими смешками, которые отдаленно теперь напоминают ее голос. Наверняка вспоминает, как Линда при том самом парне назвала ее цветочницей, но приняла влажный поцелуй, дав ложную надежду. Она утыкается Линде куда-то в плечо, прижимаясь крепче к той человечности, которой просила хоть от одной девушки в мире, и только сейчас Линда понимает, насколько она горячая. Просто огненная. Нельзя не вздрогнуть. Они долго стоят на пороге, и Линда даже не закрывает дверь, пораженная открытием. Она думает просто держать Джиа в объятиях, пока та не расслабится, пока не успокоится, пока хоть отчасти разум не вернется к ней после дозы. Смешки, словно старой карги (вот до чего довели вещества!) с секундами начали затихать как после бурной истерики со слезами. Линда запутывается рукой в почти свалявшихся волосах Джиа, ей страшно представить, что в них — мужское семя или блевотина. Та даже, кажется, что-то мурчит от удовольствия, словно приходит в себя. Следующий шаг, который предпринимает Линда — это тащит ее и себя в ванную, с ходу врубая кран на полную мощность, и срывает с Джиа кимоно, ставшее тряпкой после нескольких дней на чьей-то вписке, чтобы отмыть развратную ойран раз и навсегда хотя бы для этого момента. Не знает, почему уступает наркоманке, наверное, ей просто больно и совестно, что когда-то давно отвергла ее неловкие, почти детски-собственнические ухаживания. Тело Джиа полно случайных царапин и скрытых гематом, видели бы ее мама с папой. Дрожь идет по телу. Линда раздевается сама, мол, вот смотри, я такая же, как ты. Обнажила для тебя чуть ли не душу. Кажется, Каранджи, отходя от действия героина, ее понимает, поэтому послушно позволяет себя тереть чуть ли не хлоркой, чтобы отмыть весь тот отвратный и безумный аромат и последствия кутежа. Линде по-прежнему слышится где-то звук той самой пищалки: «Люби меня! Люби меня!» И она запоздало понимает, что действительно любит Джиа и будет всегда ждать ее, чтобы поднять со дна.