Холодная Искра

Холод. Ужасный холод. Вот, что чувствовал Лололошка с того самого момента, как проснулся. Он пытался это игнорировать, занимаясь повседневными делами. Само заболело - само и пройдет, ведь так? Во всяком случае, мироходец на это надеялся. Как будто бы в прошлом это работало. Шатен покормил слаймов, покормил себя, пособирал урожай с растений, сортируя ягоды, пыль и семена, но чувство холода лишь росло. Причем исходил он как будто не снаружи, а изнутри. Словно не бункер промерз до основания, а кусочек льда был загнан в самое сердце синеглазого, и теперь медленно, но верно распространялся по кровотоку, замораживал мышцы, сосуды, само существо мироходца. Лололошка пытался согреться, пока готовил, и большую часть процесса он стоял, прислонившись спиной к блаженно горячей печке, впитывая в себя благословенное тепло, из-за чего испортил несколько блюд. Но слишком скоро пора было двигаться дальше, и стоило шатену покинуть пищеблок, как холод тотчас же вернулся. Как будто компьютер отключили от провода, и он мгновенно погас - так же испарился с трудом накопленный жар. Ощущение холода было схоже со взглядом Смотрящего, вот только старины Времени нигде не было рядом, да и источник явно не был внешним. Когда кропотливая работа по сортировке урожая была завершена и рутинных дел как будто не осталось, Лололошка обнаружил, что игнорировать проблему становится все труднее. Зубы мелко стучали, тело вздрагивало, пытаясь согреться, а пальцы на руках онемели и не гнулись. Шатен всхлипнул. ‐ Да ч-что же это т-такое! - промямлил он, с трудом продираясь сквозь стук зубов. Отчаяние завладело им, пока он пытался просунуть трясущиеся руки-ледышки внутрь просторных рукавов толстовки. Но даже под тканью кожа была ледяной, как взгляд Смотрящего. Мироходец обхватил себя руками и повалился на пол. Он подтянул колени к груди, тщетно пытаясь удержать ускользающее тепло, но бестолку - оно утекало, как песок сквозь пальцы. Холодный бетонный пол и металлическая решетка высасывали остатки драгоценного жара, но Лололошка не мог пошевелиться - все тело онемело и не слушалось. Где-то сзади открылась дверь. Чьи-то ботинки застучали по полу, а воздух заполнился непринужденным и расслабленным напеванием. ‐ Ну че- Шаги на мгновение замерли, а потом возобновились, быстрее, чем прежде. Он слышал чужое тяжелое дыхание. ‐ Ты чего, Лололошка? На лоб положили руку, горячую, словно раскаленный уголь, и мироходец зашипел, с трудом разлепляя глаза. Малецки плыл, то появляясь, то исчезая, но даже так шатен видел панически расширенные глаза и беспокойство его начальника. ‐ Да ты же весь окоченел! ‐ К-кацпер… - с отчаянием выдохнул из последних сил мироходец. ‐ П-помоги… Темно-синие глаза стали еще шире. Его друг отрывисто закивал. ‐ Д-да-да, конечно. Сейчас, сейчас… Штурмовик побежал так быстро, как могли нести его короткие ноги, исчезая в глубине бункера, а шатен остался лежать, теряясь в холоде. Слезы собрались в его глазах и медленно скатывались по щекам, которых мироходец уже не чувствовал. Он не хотел умирать. Он так, так долго пытался сохранить свою жизнь! Это желание стало сильнее невозможных обстоятельств. Эта воля толкала его дальше, мешала просто лечь и сдаться, прекратить борьбу. Желание жить заставляло его искать выход из безвыходных ловушек Организации, изобретать все новые, все более безумные способы выжить, давиться невкусным томатным супом, постоянно следить за уровнем заряда в скафандре и поддерживать работу бункера, сопротивляться давлению времени. Оно привело его сюда в первую очередь. Лололошка не хотел умирать. Он был слишком упрям для этого, но даже самое великое упрямство и самая сильная Искра не будут помогать вечно, если тебя изо дня в день окружает вещество, убивающее дар Первой Матери. Мироходец закрыл глаза, и еще больше слез потекло вниз. Очередная дрожь пробрала одеревеневшее тело, но и она была слабой, словно даже физическая оболочка была готова отказаться от шатена. Было тяжело дышать, то ли из-за тихих всхлипов, то ли из-за того, что легкие уже полностью промерзли. Ему в руки сунули что-то теплое, даже горячее, и продолжали толкать, пока оно не достигло груди. Лололошка вцепился в это что-то бесчувственными пальцами, прижимая так сильно, как мог. Тепло вливалось в него по каплям, слишком мало, но оно было, возвращало жизнь в обледеневшее сердце, и он впитывал эту жизнь, отказываясь отпускать. Мироходец открыл глаза. Малецки стоял перед ним, слегка задыхаясь, и выжидающе смотрел. Его силует был слегка размыт из-за слез в глазах. ‐ Яйцо, - прохрипел шатен, чувствуя радость от того, что язык снова повинуется ему. ‐ Покормить гусыню. ‐ Тебе надо яйцо? - неуверенно спросил Кацпер. Лололошка промычал, надеясь, что это будет хоть немного похоже на звук согласия. Штука у его груди - грелка, как он понял - уже практически остыла, и хоть она и помогла вернуть немного жизни, но не могла полностью избавить от последствий длительного воздействия антискинта. Похоже, брюнет понял расплывчатые указания подопечного, потому что кивнул и снова убежал в коридор. Мироходец отпустил уже бесполезную грелку, и попытался сесть. Конечности по-прежнему слушались с трудом, но они по крайней мере двигались, так что уже это было лучше, чем состояние, в котором шатен пребывал еще несколько минут назад. Штурмовик вернулся довольно быстро, неся в руках золотое яйцо. Он нерешительно протянул его Лололошке, явно не зная, что делать с загадочным предметом. Синеглазый забрал яйцо, на мгновение смакуя тепло, которое оно послало сквозь пальцы, и сунул его в рот, не заморачиваясь даже со скорлупой. Кацпер поморщился. Райское тепло разлилось в груди, и шатен счастливо выдохнул, расслабляясь. Чувства с легким покалыванием возвращались в конечности, дрожь сошла на нет, и даже дышать стало легко. Жар волнами расходился от груди, затекая в каждую клеточку промерзшего тела. Лололошка улыбнулся. Он выжил! Он снова выжил, вырываясь прямо из цепких когтей смерти в последнюю минуту. Если бы не Кацпер… Он взглянул на агента. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, и от беспокойства заламывая руки. Заметив, что на него смотрят, Малецки робко спросил: ‐ Тебе лучше? Улыбка дрогнула, а глаза снова застлали слезы. ‐ Малееецки! - протянул мироходец с непонятной для самого себя эмоцией, и обхватил брюнета, прижимая к себе. Он схватил меньшее тело так крепко, как только мог и уткнулся лицом в чужое плечо. Очки больно впились в переносицу и щеку, но шатену было все равно. ‐ Ло, - прохрипел Кацпер. - Я. Не могу. Дышать! Штурмовик был теплым, как печка, а от прикосновения к нему по Лололошке словно расходились маленькие искорки. Как будто Малецки делился своей жизненной энергией, и желая впитать ее больше, шатен прижимал своего друга к себе, словно хотел слиться с ним в одно. Счастье наполнило его сердце. Казалось, даже бункер стал светлее. Как давно он обнимал кого-то? Как давно кто-то прикасался к нему так? Не мимоходом, не с раздражением, а с подобным теплом? До появления Организации в его жизни он чувствовал себя безмерно одиноким в этом умирающем мире. Никому не нужным, брошенным, забытым. Не раз он засыпал под собственные тихие слезы, утопая в отчаянии. Джон появлялся только в самые худшие и безвыходные моменты, но считалась ли галлюцинация за другое существо? А без него оставался только Смотрящий, которому не было бы дела, даже если бы Лололошка все-таки решил покончить с таким жалким существованием. Он не слушал, что бы шатен не говорил, не реагировал, как бы тот не старался выдавить из сущности хоть какую-то реакцию. Утешение себя, поддержка морального духа, выживание - все это лежало на уставших плечах мироходца. Но теперь появился кто-то, кто мог снять часть этой ноши, кто-то, на кого можно было опереться. Кацпер издал смешок и похлопал подопечного по плечу. Он тоже старался обнять мироходца, и от давления рук на ребра растаяли последние, самые упрямые льдинки. Агент не отстранялся, позволяя другу насладиться объятиями столько, сколько тот хотел, лишь время от времени поглаживал растрепанные волосы шатена, бормоча утешительные слова. И пусть штурмовик думает, что синеглазый просто испугался случившихся последствий долгого действия антискинта. Вероятно, это в какой-то степени правда. Главное, что его друг оставался рядом тогда, когда он был нужен больше всего. Наконец, Лололошка оторвался от Малецки. Тот ухмыльнулся сияющему лицу подопечного. ‐ Теперь тебе лучше? Мироходец кивнул, вытирая бегущие по лицу слезы. ‐ Да. Намного лучше. На груди стало легко, и хотелось радостно рассмеяться. Вопросы отвязки, проблемы с антискинтом и Вальдхаром - все это вдруг показалось совсем неважным, далеким. Потому что он был нужен Малецки. Потому что Малецки переживал за него. Потому что Малецки был тем, кого Лололошка называл другом. И это чувство согревало сильнее, чем кровь Первой Матери.