Мотылёк

      Пиип — короткий, безразличный сигнал оборвал тишину на том конце провода. — Вы позвонили Пэнси Паркинсон-Ямада. Я либо сильно занята, либо не хочу разговаривать, поэтому перезвоните позже.       Пиип.       Выругавшись, Гермиона швырнула трубку на ржавый стационарный держатель. Где-то рядом уличный чародей, развлекавший прохожих призрачными фигурами животных из сгустков тумана и света, обернулся и бросил на неё раздражённый взгляд: её крики и резкие движения спугнули кучку зевак, собравшихся вокруг него.       Гермиона проигнорировала его, сделала несколько шагов вглубь под нависающий козырёк, спасаясь от накрапывающего дождя, и остановилась напротив большой потрёпанной пробковой доски. Она была испещрена слоями разноцветных бумажек — рваными рекламками, стикерами с телефонами, от руки написанными записками. Влажный воздух размягчил бумагу, краски растеклись, слова превратились в размытые пятна.              Девушка вытащила из кармана пальто скрибс, ткнула пальцем в тёмный экран, заставив его слабо вспыхнуть тусклым светом, и посмотрела на доску, механически сканируя объявления. Её взгляд скользнул по знакомым призывам: «верну пропавшего кота», «зелья от похмелья — быстро и эффективно», «ремонт кристаллов», десяток отчаянных записок с предложениями любой работы и пара листовок с логотипом «Ямада-Кардио», на которых чьей-то рукой уже были нарисованы чёрным маркером рога и усы.       Ничего. Ни одного намёка на рекламу адвокатских услуг, особенно тех, что могли бы быть связаны с именем Драко Малфоя. Губы Гермионы сжались в тонкую ниточку. Прингл ей наврал. Он явно нашёл контакты Малфоя не здесь.       Её пальцы, окоченевшие от влажного холода, лихорадочно пролистали бесконечную вереницу непрочитанных сообщений. Среди спама, уведомлений от редакции и напоминаний мелькнуло голосовое сообщение от матери, присланное четыре дня назад — она всё ещё не находила сил его прослушать. И тогда она нашла его. Контакт единственного человека, чья жизнь красной нитью проходила через неё, Малфоя и Пэнси — Теодор Нотт.       Им было по двадцать три, когда они сошлись на фоне меняющегося мира, забастовок и почти начавшейся войны между маглами и магами. Шесть лет. Шесть грёбаных лет надежды, что она, Гермиона Грейнджер, наконец-то будет счастлива. Шесть лет, которые оборвались одним звонком и фразой: «Это больше не работает, Гермиона. Прости».       Её палец замер над иконкой вызова, превратившейся в размытое световое пятно под струями дождя. Капли стекали по экрану скрибса, искажая буквы имени, которое она не произносила вслух уже два года. После их последнего разговора прошло достаточно времени, чтобы шрамы затянулись. Но сейчас, стоя под промозглым лондонским ливнем, она снова ощущала ледяную пустоту, оставшуюся после него.       Все те годы, что они были вместе, Теодор Нотт казался воплощением стабильности: учеба в магической академии, затем преподавание. Он был тихим островком в бушующем море её жизни. А потом… потом он исчез. Не физически — его имя иногда мелькало в академических журналах, — но он стёр себя из её жизни так тщательно, словно их шесть лет вместе были лишь плодом её воспалённого воображения.       Она хотела бы знать, что с ним стало. Хотела бы следить за его жизнью издалека, как делают это бывшие любовники, оправдываясь любопытством. Но Теодор оставил после себя лишь цифровую тишину — заблокированные каналы связи, непрочитанные сообщения.       Глубоко вздохнув, она нажала на иконку. Трубка замолчала на секунду, а затем раздался ровный, безжизненный гудок. Она уже готовилась положить скрибс обратно в карман, когда гудки внезапно оборвались. — Если это ты, Катина, — раздался мужской мелодичный бархатный голос, полный возмущения и лёгкой досады, — то повторяю в грёбаный раз — отвали! Саманта беременна, поэтому твои жалобы на… — Тео? — её голос прозвучал тише, чем она планировала.       На том конце провода воцарилась резкая, оглушительная тишина. Было слышно лишь приглушённое гудение магии на линии и далёкие, искажённые голоса на фоне — возможно, он был на каком-то мероприятии или в людном месте. — Кто это? — его тон мгновенно сменился. Из раздражённого и эмоционального он стал холодным, настороженным, отстранённым.       Её мгновенно затошнило. Грудная клетка сначала раздулась, стала огромной и тесной, будто в ней не помещаются лёгкие, а потом резко сжалась до размеров птичьей клетки, выжимая из себя каждый глоток воздуха. Дышать стало невозможно. Нотт терпеливо ждал её ответа на другом конце линии, а она судорожно шарила глазами по крышам соседних домов, по грязным кирпичным стенам, по мигающим неоновым вывескам — пытаясь зацепиться взглядом за что-то реальное, вырваться из оцепенения. — Журналист… — выдохнула она, и голос прозвучал хрипло и неестественно высоко. — Я журналист из… Вы же знаете «Хроникл»? — Паника, густая и слепая, заставила её тараторить, выхватывая первое, что попалось на глаза — рекламу на билборде через улицу: электронный носитель, препятствующий утечке данных. — Последнее время… участились случаи хакерского вмешательства в системы «умных домов»… на данный момент мы хотели уточнить, стоит ли на ваших девайсах…       Не договорив, она резко коснулась экрана скрибса, разрывая соединение. Минуту Гермиона стояла неподвижно, уставившись на почерневшую поверхность устройства, едва различая в ней своё бледное отражение. Влажный воздух завил её чёлку мелкими непослушными прядями, прилипшими ко лбу, а под глазами темнели размытые разводы от туши — следы усталости и сегодняшнего напряжения.       Она с силой выдохнула, заставив себя оторваться от экрана. Пальцы сами потянулись к карману, но она остановила себя. Вместо этого привычным жестом натянула рукава водолазки и осторожно, подушечками пальцев, стёрла остатки косметики под глазами, затем провела ладонями по волосам, пытаясь пригладить непокорные завитки.       Её желудок отчаянно взвыл, напоминая, что последний раз она ела ещё утром: два яблока, глоток холодного кофе и несколько орешков, проглоченных на бегу между редакционными заданиями. Часы показывали восемь вечера. Всё это время она буквально двигалась на автопилоте, подгоняемая адреналином и навязчивой мыслью о стеклянной груди неизвестного в морге.       Заглянув в приложение банка, она с лёгким облегчением убедилась, что сегодня может позволить себе хороший ужин. Не в шикарном ресторане Пэнси, конечно, но в том самом неприметном местечке, куда они иногда забегали после работы — своеобразной нейтральной территории, где маглы в деловых костюмах соседствовали за столиками с магами в плащах с зашитыми рунами.       Спрятав руки в глубокие карманы пальто и накинув капюшон, она широкими шагами двинулась к пешеходному переходу. Светофор мигал раздражающим красным, но она, не сбавляя темпа, стремительно пересекла улицу, лавируя между медлительными прохожими.       Центральная площадь встретила её оглушительной какофонией звуков. Рев двигателей летающих такси-паланкинов, сливающийся с гулом магловских автомобилей; навязчивые джинглы рекламных голограмм, проецируемых прямо в воздух; металлические голоса муниципальных роботов, монотонно вещающих с плакатов: «Соблюдайте Статью 7: Магические артефакты подлежат обязательной сертификации!», «Незаконное использование чар карается по магловскому и магическому кодексу!».       После Вынужденного Слияния миров Министерство словно помешалось на контроле. Повсюду виднелись камеры с двойными линзами — для видимого и магического спектра, а в толпе мелькали блюстители порядка в гибридной униформе — с жезлами и палочками на поясах. Но люди, как всегда, находили лазейки.       Корпорация «Ямада-Холдинг» и её основатель, Кенсабуро Ямада, стали катализатором глобальных изменений, которые одни называли прогрессом, а другие — величайшим предательством многовековых устоев.       Будучи полукровкой, Ямада обладал уникальным видением. Он не просто видел потенциал в слиянии миров — он видел в этом бездонный источник власти и богатства. Он обратился не к консервативным чиновникам Министерства Магии, а к их магловским коллегам, предложив им технологии, о которых они могли только мечтать: саморегенерирующие строительные материалы, медицинские зелья в форме нано-инъекций, системы безопасности, читающие намерения.       Сначала магические власти сопротивлялись. Министр Магии и Президент Международной Конфедерации Магов видели в этом угрозу самой сути магической идентичности, размытие границ и потерю контроля. Но Ямада играл в долгую игру. Он не убеждал — он демонстрировал. Он показал, как магия может быть «упакована» в удобный, продаваемый и, что самое главное, контролируемый продукт.       Он не просто вошёл в совет — он стал его негласным спонсором и архитектором. Его называли «Священным Драконом», создавшим новый, упорядоченный мир.       Но за этим фасадом прогресса и единства скрывалась иная реальность. Этот «новый мир» был построен на системе жёсткого контроля, корпоративной цензуры и тотальной слежки. Те, кто пытался создавать технологии в обход «Ямады», исчезали. Те, кто выступал против, оказывались в финансовой или информационной блокаде.       Его последняя разработка — «Вечное Сердце» — действительно бросала вызов самим основам мироздания. Кенсабуро Ямада не просто играл в бога; он вступил в схватку со Смертью, пытаясь вырвать у неё самое сокровенное — власть над конечностью жизни. Но Гермиона чувствовала, интуитивно и всем своим естеством, что эта авантюра обречена. Нельзя обладать такой властью — властью переписывать законы плоти и духа — и не заплатить за это высшую цену. Безумие было не метафорой, а неизбежным итогом, логичным финалом пути, на котором стирается грань между творцом и тираном.       Она не сомневалась, что он проиграл. Не в том смысле, что его технология не работала — она работала, и именно в этом заключалась вся её чудовищность. Он проиграл потому, что любая победа, одержанная над естественным порядком вещей, является пирровой. Она несёт в себе семена саморазрушения.       И теперь ей предстояло распутать этот клубок — не из чистой любви к истине, а из чувства глубочайшей ответственности. Она видела его «победу» на столе в морге — стеклянную грудь и свет, пожирающий плоть изнутри. Она должна была доказать всем, кем на самом деле был этот человек.       Спустившись в подземку, она наконец почувствовала долгожданное тепло, мгновенно охватившее её окоченевшее тело. Заняв место на платформе, она прислонилась спиной к кафельной плитке колонны и, прикрыв глаза, откинула голову. В этот же момент скрибс в её кармане коротко и настойчиво завибрировал. — Гермиона? — голос с другого конца был знаком до боли, даже через статические помехи. — Я с самого начала понял, что это ты, но не мог поверить, что сама Гермиона Грейнджер будет звонить мне. — Теодор. — Что-то случилось? Ты звучишь… депрессивно, — его беспокойство было искренним, почти умиляющим, если бы не обстоятельства. — Нет… нет, ничего. Я… — она запнулась, чувствуя, как слова предательски застревают в горле. — Тебе ведь что-то нужно, верно? — он мягко прервал её, и в его тоне появилась лёгкая, знакомая усмешка. — Ты бы не стала звонить просто так. Я сейчас еду в клуб «Якорь», у меня встреча. Приезжай. — Нет, Тео, не думаю, что будет хорошей идеей… — она попыталась возразить, но он был непоколебим. — Помнишь, правило, детка? Самые большие проблемы начинаются со слова «нет». — Он на мгновение замолчал. Гермиона почувствовала, как в ушах зазвенела тишина. Он отключил микрофон, потому что даже фоновый шум исчез, оставив после себя лишь вакуум. А потом связь вернулась. — В клубе дресс-код, поэтому оденься… красиво. — Его голос смягчился, став почти шероховатым. — И, Мими… я рад, что ты позвонила. Увидимся. Красиво.       В её гардеробе не было ничего, что соответствовало бы изысканному вкусу Нотта — лишь практичные блейзеры, выцветшие джинсы и одно чёрное платье для особо мрачных или формальных мероприятий. Пэнси, её главный советник в вопросах стиля, сегодня не брала трубку.       На мгновение возник соблазн — попросить что-нибудь у соседки, надеть что-то совершенно не свойственное ей, что заставило бы его понять всю глубину причинённой боли. Но она лишь покачала головой, с лёгкой усмешкой признавая тщетность этих мыслей. Иногда она казалось себе такой жалкой.