Любое твое желание

Хэ Сюань сидел на диване в своей гостиной и смотрел в окно. Огни Шанхая рассы́пались оранжевыми звездами млечного пути, протянулись мигающими стежками магистралей, закрутились арабской вязью. Он любил этот вид: город, как на ладони. В детстве он даже мечтать не мог о такой панораме из окна собственной квартиры. Об окне во всю стену, кстати, тоже не мог. Как и о хате в районе Цзинъань. Жизнь — странная штука: то вставляет по самые яйца, то вдруг одаривает, как долбаный Санта. Кстати, про подарки. Хэ Сюань скользнул взглядом по стене — коллекция гитар тускло поблескивала в приглушенном свете — и посмотрел на дверь. Прислушался. Ни звука… И все же он знал, что где-то там, в глубине его квартиры, был Цинсюань. Плескался в душе. Сушил феном кудри перед зеркалом. Мазался кремом. Одевался? Лучше бы, конечно, нет. Хэ Сюань нетерпеливо вздохнул и опустил затылок на спинку дивана. Посмотрел в потолок. В детстве ему нравилось наблюдать, как по сероватой в ночной темноте глади скользят полосы света от фар проезжающих мимо машин. Выдумывать, куда едут в столь поздний час эти люди. Предполагать, как они выглядят и о чем говорят. Теперь он и сам частенько был тем человеком за рулем. Ехал с очередной тусовки под громкий бит грубого музона, стараясь заглушить собственные мысли и болтовню очередной однодневной девицы. С тех пор, как в его жизнь вернулся Цинсюань, это всегда были исключительно женщины. Хэ Сюань и сам не знал, почему. Или не хотел знать. Дверь открылась почти беззвучно, но Хэ Сюань услышал. Зажмурился на секунду, прогоняя видение, и медленно перевел взгляд на вошедшего. Сердце предательски запнулось о ребра и едва не упало в желудок. Цинсюань словно сошел с глянцевой страницы или вывалился прямиком из тиктока. Слишком неземной, чтобы быть настоящим. Слишком прекрасный, чтобы принадлежать Хэ Сюаню. Впрочем, он ему и не принадлежал. Потому что Хэ Сюань не хотел. Ему никто не нужен, даже это сказочное видение. Оно — прежде всего. — Я долго? — видение переступило с ноги на ногу и глубже прошло в комнату. — Прости, что тебе пришлось меня ждать… Цинсюань кокетливо опустил взгляд и скользнул указательным пальцем по тонкой цепочке с листом клевера на шее. Раньше Хэ Сюань думал, что он так флиртует. Теперь знал — нервничает. — Тебя вечно приходится ждать, — Хэ Сюань пожал плечом и потянул ворот и так растянутой черной майки. Такие обычно носят алкоголики и рок-звезды. Двойное бинго. — Я бы удивился, выйди ты раньше. — Ну, я готовился, — Цинсюань поправил волосы отрепетированным жестом и стрельнул блядским зеленым взглядом. В сердце Хэ Сюаня осталось крошечное отверстие. Пиздец. Такими темпами оно превратится в решето. — Хреново ты готовился, раз забыл раздеться, — на Цинсюане были свободные голубые брюки и красно-белый полосатый кроп-топ. Короткий и очень широкий. С длинными, как у Пьеро, рукавами. Хэ Сюань не понимал эту моду. Хотя белоснежная лента кожи между поясом и подолом была ему очень даже по душе. В нее хотелось впиться губами и целовать до малиновых отметин. От одной этой мысли в паху ощутимо потяжелело. — Какой ты сегодня нетерпеливый, Хэ-сюн, — Цинсюань хихикнул. Щеки у него предательски покраснели. Справедливости ради стоит отметить, что, когда на горизонте появлялся Цинсюань, выдержка покидала Хэ Сюаня со скоростью падающей звезды. Если бы тот мог приезжать к нему голым и с заранее растянутой задницей, это было бы идеально. Но не все мечты сбываются, Хэ Сюань знал это, как никто. — Раздевайся, — он даже на расстоянии видел, как от сказанного им зрачки Цинсюаня растеклись по зеленым озерам. — Быстро. Цинсюань кивнул, облизнул губы и тут же стянул свою нелепую кофту. Кудри взлохматились. Взгляд расплылся еще сильнее. Цинсюань медленно расстегнул пуговицы на брюках, и те упали, обнажив женские кружевные трусы. Нежно-лиловые и почти прозрачные. Сука. Хэ Сюань сглотнул и скользнул взглядом ниже. Гольфы. Плотные белые гольфы с сиреневыми завязками под коленями. Идеальными, как шарики ванильного мороженого. Хэ Сюань усидел на месте только нечеловеческим усилием воли. Любитель бесстыдных женских шмоток сделал шаг, выступая из голубой лужи льна, и медленно потянулся к белью. От осознания того, что мелкий засранец дразнит его нарочно, в душе Хэ Сюаня заворочалось что-то темное и ненасытное, а член бодро уперся в хлопок боксеров. — Нет, — слово упало брошенной в воду галькой, оставившей круги мурашек на светлой коже, — это оставь. — Хорошо, — Цинсюань снова кивнул и опустил руки, явно не зная, куда их девать. Поправил цепочку на шее. Когда-то давно Цинсюань говорил ему, что четырехлистный клевер приносит удачу и исполняет желания. Хэ Сюань был уверен, что все это редкостная херня, но вот же… — Подойди, — Хэ Сюань сел ровнее, словно готовился отвечать урок. Цинсюань послушно оказался рядом, опустился на колени перед. Пиздец как сексуально. Хотелось взяться за подбородок и войти в приоткрытые губы одним глубоким движением. Член напрягся сильнее, отзываясь на образ из его головы и мешая думать. Но думать было необходимо. — Какое ты выбрал слово? Цинсюань смутился и отвел взгляд. — Хэ-сюн… — от тихого лепета во рту у Хэ Сюаня стало сухо, как в пустыне Гоби, на головке выступила влажная капля, тут же впитавшаяся в ткань. Цинсюаня хотелось выебать без всяких прелюдий. — Слово, Цинсюань, — с нажимом повторил он. Хотя бы один из них должен сохранить рассудок и удержать контроль. — Орхидея, — ресницы вспорхнули черными веерами, и Хэ Сюань увидел свое отражение в центре дрожащих зрачков. Хорошо, блять, что не хризантема. Хэ Сюань едва не закатил глаза. Чего еще было ждать от этого романтичного придурка. Впрочем, какая ему разница. Слово как слово. Сойдет. — Хорошо, — Хэ Сюань сжал маленький подбородок. Что Цинсюань делает, что кожа у него нежнее, чем у девчонки? Он никогда не опустится до того, чтобы спросить. — Пусть будет «орхидея». Ложись, — он похлопал ладонью по своему бедру, — животом на мои колени. Цинсюань нервно сглотнул, метнулся взглядом к ладони и снова уставился на него своими анимешными глазищами. — М-м-м… вот так сразу? — растерянно протянул он. Нервная улыбка изогнула пухлые губы. — А ты ждал, что я тебе сначала спою? — сарказм плеснулся едким пятном. — Нет… — Цинсюань испуганно качнул головой, — нет, нет… я сделаю, как ты скажешь… только… — кончик розового языка взволнованно скользнул по губам, — только ты мог бы снять штаны? Хэ Сюань слегка прихуел. Он как бы не планировал раздеваться. — Я просто… — щеки Цинсюаня стали ярче, голос — тише, — хочу чувствовать тебя кожей… Это был запрещенный прием, контрольный выстрел и бесстрашный прыжок в пустоту одновременно. Когда Цинсюань так просил, разве он мог отказать? Шнурок от парашюта был в его руках. И он дернул. — Хорошо, — черный комок отлетел за спинку дивана. — Ложись. Цинсюань шумно вздохнул и попробовал устроиться на его бедрах. Поерзал, ища удобное положение, чуть сдвинулся наискосок, укладываясь лицом и плечами на диван, вытянул руки и вцепился в подушку. Хэ Сюань сел глубже, положил одну ногу Цинсюаня на плюшевый край. Белоснежный росчерк на графитовом велюре. Вторая безвольно свесилась, почти коснувшись коленом пола. В бедро уперся горячий и сильно натянувший тонкое кружево член. Охуеть. От осознания, что происходящее возбуждает Цинсюаня, Хэ Сюаня словно облили кипятком и тут же бросили в бадью ледяной воды. Хэ Сюань напомнил себе дышать. По-хозяйски огладил скрытые тонкой тканью ягодицы. Потянул за пояс, заставляя лиловую складку прорезать мягкие округлости, раствориться в ложбинке. Цинсюань тихонечко застонал и несмело потерся возбужденной плотью о его бедро. Хэ Сюань шлепнул. Совсем легко, по касательной. Чувствительная кожа покрылась прозрачной розоватой вуалью. Так набегает по утрам на белую штору предрассветная тень. Непередаваемо красиво. Цинсюань замер, видно, не зная, чего ожидать. Хэ Сюань чувствовал, как сильно бьется у того сердце. Словно у маленькой птички, зажатой в ладони. Он погладил нежную кожу и шлепнул еще раз. След вспыхнул ярче, Цинсюань шумно выдохнул. Хэ Сюань ударил снова — звонче, сильнее. Оставляя малиновый отпечаток ладони — горячий и четкий, прямо как в порно. Рука отозвалась покалывающим теплом. Цинсюань заскулил и зажмурился. Стиснул пальцами диванную подушку, словно ему не хватало опоры. И весь будто сжался. — Не напрягайся, — Хэ Сюань выпустил тонкую ткань белья. Скользнул ладонью вдоль позвоночника. Запутался пальцами в волнистых волосах, собирая те в горсть на затылке, и прижал Цинсюаня щекой к мягкой обивке, напоминая, кто здесь главный. Единственная точка опоры. Казалось бы, от этого грубого жеста Цинсюань должен был занервничать еще сильнее, но вышло ровно наоборот. Тот кивнул и постарался расслабиться. Не слишком успешно, но все же. — Хороший мальчик, — продолжая одной рукой вжимать Цинсюаня в бархат обивки, второй он потрепал отшлепанную ягодицу. Кожа была теплой и будто шелковой. Не то, чтобы Хэ Сюань сильно разбирался в тряпках, но мамино свадебное платье, которое Яньцзы в детстве часто вытаскивала из шкафа, чтобы играть в невесту — Хэ Сюаню, конечно, приходилось быть женихом — было очень похожим на ощупь. Он плавно приспустил кружевные трусы, попутно огладив мягкие половинки — Цинсюань задрожал и всхлипнул. Хэ Сюань почувствовал, как нежный, заточенный в лиловый плен, член вздрогнул и по бедру его растекся крошечный влажный след. — Тебе нравится, когда тебя хвалят? — Хэ Сюань и так знал ответ, но слова сорвались с тонких губ, разошлись по комнате электрическим всполохом. Цинсюань застонал и снова заерзал. — Отвечай словами, — на белую еще половинку с громким звуком лег шлепок, разом сравнивая ее цветом с соседкой. Ладонь обожгло, и он поспешил погладить покрасневшую кожу — он не собирался делать Цинсюаню слишком больно. Он не был садистом. — Да, да, да, — Цинсюань захныкал и закивал, ягодицами подаваясь навстречу ласке. Невероятный. — Похвалу нужно заслужить, Цинсюань, — Хэ Сюань хотел бы откусить себе язык за эти ужасные слова, в которые он не верил, но Цинсюань снова закивал, соглашаясь. Что они творят, черт возьми. Что творит он. — Я заслужу, — зеленый взгляд, брошенный через плечо, опалил душу, — я сделаю все, что ты скажешь, только… Прежде чем Цинсюань успел закончить фразу, на его правую ягодицу снова звонко опустилась ладонь. Хэ Сюань не хотел слушать его извинения. Не сейчас. Никогда больше. — Посмотрим, — выдохнул он, шлепая по левой. Он ужасный человек. Но для него это давно не новость. Кажется, Цинсюаню тоже пора это узнать. Он потянулся к стоящей в дальнем углу дивана неприметной черной коробке и вытащил тюбик. Капли упали между чуть разошедшимися половинками, и Цинсюань вздрогнул. Смазка была холодной и густой. Хэ Сюань расслабил пальцы, которыми все еще сжимал волнистые волосы, заботливо помассировал затылок — Цинсюань застонал и зажмурился от блаженства. Положил руку словно на специально созданную под его ладонь ягодицу, мягко потрепал и отодвинул, открывая лучший обзор и доступ. Розовый бутон влажно блестел тонкими лепестками, сходящимися к плотно сомкнутому центру. Хэ Сюань невольно облизнулся. Добавил еще лубриканта, погладил чувствительную кожу — сперва едва ощутимо, после — с легким нажимом. Цинсюань отозвался громким выдохом — он всегда был очень чувствительным, теперь же согретые шлепками ягодицы усиливали эффект. — Хэ-сю-ю-юн… — еще Цинсюань очень любил произносить его имя. Вернее, фамилию. Ну, или то, во что он ее превратил. Потому что, конечно, не из чьих уст больше она не звучала так, что поджимались яйца и член вставал дубовым колом. — Хэ-сю-ю-ю-ю… Последняя буква растворилась во всхлипе — палец Хэ Сюаня закружил по розовым складочкам, вычерчивая спираль, на каждом обороте сужая радиус, пока, наконец, не достиг мягкого центра. Тугие мышцы податливо разошлись, впуская внутрь самый кончик, сжались, требуя большего, но рука Хэ Сюаня замерла. Он нарочно дразнил Цинсюаня. Тот подался навстречу, но все, чего добился — очередного звонкого шлепка. — Лежи спокойно, — тихо бросил Хэ Сюань разочарованно застонавшему Цинсюаню, даже не посмотрев в сторону его лица. Потому что просто не мог оторвать взгляда от предстающей его глазам картины — добавив еще смазки, он медленно проталкивал уже два пальца, с упоением наблюдая, как разглаживается и набирает цвет нежная кожа. Чувствуя, как узко и горячо внутри. Наслаждаясь обрушившимися ощущениями не меньше, чем когда вставлял в Цинсюаня член. Никогда и ни с кем, ни разу за целую жизнь он не испытывал того, что испытывал с Цинсюанем каждый долбаный раз с того чертова дня, когда трахнул его на своем диване. Другом. Не в этой даже квартире. — Хэ-сю-ю-юн, — Цинсюань прогнулся в пояснице, и нежные ямочки, поймавшие в себя тусклый свет, стали заметны особенно сильно. Хэ Сюань ни за что не признался бы, но эта часть тела Цинсюаня особенно часто являлась ему во снах. Почти как глаза и коленки. И крошечная родинка на правой скуле. Цинсюань еще что-то лепетал, но Хэ Сюань не слушал. Вернее, не слышал, потому что в ушах ревело пламя разом вспыхнувшей в венах крови. Наверное, так ощущает себя загоняющий добычу хищник — весь мир растворяется, сходится яркой точкой на желанной цели, сотрясаясь от ударов сердца о ребра. Хэ Сюань плавно двигал пальцами, неспешно проминая бархатное нутро. Они не виделись месяц, и, судя по тому, что видел Хэ Сюань на странице Повелителя Ветров, внутри Цинсюаня за этот срок не бывало ничего крупнее до смешного миниатюрных игрушек. Он, конечно, понимал, что что-то могло остаться и за кадром, но почему-то был уверен в собственной правоте. Третий палец добавился только после того, как Хэ Сюань почувствовал, что Цинсюань внутри стал мягким и податливым. Палец и очень много смазки. Та громко и пошло хлюпала при каждом даже самом крошечном движении, и Цинсюань смущенно розовел щеками, закрывая глаза. Хэ Сюань видел, потому что теперь любовался не только растянутой дырочкой, но всем Цинсюанем целиком. От кончиков волнистых волос до одетых в плотный белый хлопок гольфов пяточек. Облизывал взглядом, как огромный леденец. И снова возвращался к самому сладкому местечку. Цинсюань стонал и ерзал, бесстыдно потираясь влажным членом о его бедро. Казалось, еще чуть, и он сорвется в пучину наслаждения, хотя Хэ Сюань нарочно не касался самой чувствительной точки. Пальцы Хэ Сюаня беспрепятственно двигались, то полностью скрываясь, то снова выныривая из жаркой глубины. И тогда он сделал то, чего не делал прежде. Добавил четвертый. Медленно и осторожно, но совершенно неотвратимо. Цинсюань громко всхлипнул и напрягся, явно напуганный новыми ощущениями. Хэ Сюань ощутил, как и так бегущее марафон сердечко сорвалось в спринт, а собственное — сжалось. Не от жалости, нет. От пьянящего восторга, которым отзывался каждый болезненный вскрик Цинсюаня. — Хэ-сюн… — задыхаясь, пробормотал тот. Нежные брови сошлись в мучительном изломе. Тело прошило дрожью. — Это слишком, Хэ-сюн… — Не то слово, Цинсюань, — Хэ Сюань остановился на середине движения, — скажешь верное? Цинсюань захныкал, замотал головой и уткнулся лбом в диванную подушку. Хэ Сюань весь обратился вниманием, прислушиваясь не к словам, но к ощущениям, отслеживая каждую крошечную реакцию тела на своих коленях. То дрожало и шумно дышало сквозь приоткрытые губы, но медленно покорялось вторжению. Как и всегда. — Хороший мальчик, — Хэ Сюань наклонился и принялся покрывать напряженные плечи легкими поцелуями в такт движениям внутри. Цинсюань долго сопротивлялся, мучительно постанывая, но в конце концов все же расслабился и снова лег щекой, открывая покрасневший, заплаканный профиль. Это пиздец, но от вида мокрых ресниц что-то внутри Хэ Сюаня едва не сорвалось с цепи. Он усилием воли отвернулся и слишком резко вытащил пальцы. Цинсюань вскрикнул, а яркая, словно распустившаяся из бутона в полноценный цветок, хризантема затрепетала не до конца сошедшимися краями. Хэ Сюань прикрыл глаза и глубоко вдохнул. Досчитал до пяти. И снова потянулся в коробку в углу дивана. Да, он подготовился. Потому что он, черт возьми, ответственный человек. А все происходящее теперь — давно запланированное действо. Все началось не сегодня, а три недели назад, когда Цинсюань в очередной раз слал ему бесконечный поток сообщений, в основном состоящих из обрывистых фраз и набегающих друг на друга каомодзи. На улице давно стемнело, а они все сидели в студии, пытаясь допилить новый трек. Слова никак не ложились на музыку, шли складками, бугрились. Хэ Сюань бесился и курил. Хуа Чэн бесился еще больше и закурил бы тоже, но, очевидно, не хотел огорчать А-Ляня. Поэтому препирался с Жун-Жуном, поминутно называя того идиотом. Ну, тут Хэ Сюаню нечего было возразить. Тот и правда был редкостным кретином. В общем, ему было не до Цинсюаня, и он привычно не отвечал, мельком читая всплывающие на экране сообщения. Пока не зацепился взглядом за одно, после которого его измученная вибрацией мобила наконец замерла. «Отшлепай меня, Хэ-сюн». Он моргнул, подумав, что ему привиделось, и тапнул по экрану, сразу открывая вичат. Проскролил вниз и снова прочитал. Цинсюань действительно написал именно это. Хэ Сюань так прихуел, что чуть не выронил гитару. Нет, он, конечно, знал, что бывают люди, практикующие БДСМ. Он и сам всегда предпочитал секс пожестче и шлепал Цинсюаня в процессе, но сообщение было явно не о том. Цинсюань просил весьма конкретно, и Хэ Сюань сразу это понял. Так уж вышло, что у него был некоторый опыт в данном вопросе. Вообще, Хэ Сюань старался не водить к себе из клубов всяких левых девок, но те как-то все равно оказывались в его постели. Так было и в тот раз. Хэ Сюань уже не помнил ни имени, ни лица, но точно помнил, как юная особа вдруг улеглась ему на колени и попросила ее отшлепать. Виски внутри Хэ Сюаня не позволил ответить отказом — девица требовала еще и еще, сильнее и сильнее, и Хэ Сюань послушно исполнял. Он и сам от себя не ожидал такой покорности, но внутри него будто проснулось чудовище, упивающееся стонами и криками. И горящей огнем алой кожей. Он настолько погрузился в процесс, что не смог даже в полной мере охуеть, когда девица вдруг забилась в оргазме. Просто от того, что он отлупил ее по заднице до малиновых следов и собственной пылающей ладони. Кажется, после этого у них случился крайне горячий секс, но это Хэ Сюань помнил смутно. После того раза они никогда больше не виделись. Хэ Сюань вообще ни с кем не встречался дважды. Кроме Цинсюаня, разумеется. Словом, просьба его хоть и удивила, но он вполне мог ее понять. Особенно, когда начал гуглить, почему вообще люди хотят подобного. Ну, кроме очевидного, вроде выброса адреналина и эндорфинов, от которых сносит крышу и уносит на радугу, как от конфеты скитлс. Хэ Сюань как никто знал, насколько маниакально Цинсюань пытается быть хорошим для всех вокруг. Вечно улыбающийся, солнечный мальчик с самого детства внутри сжимался от страха, что его перестанут любить, стоит ему хоть раз оступиться. И постоянно что-то заслуживал. Взгляд, улыбку, похвалу. Ничего удивительного, что ему захотелось, наконец, отпустить себя: не притворяться, не угождать, не подстраиваться. Передать всю ответственность другому. Хэ Сюань не понимал, чем заслужил такое доверие, но точно знал, что обязан его оправдать. Впрочем, была у него и другая гипотеза — такая, что голова начинала кружиться, а сердце дробилось битым стеклом. Возможно, Цинсюаню казалось, что если он отдаст себя целиком, без остатка, позволит Хэ Сюаню «наказать» себя, тот, наконец, его простит. Или, что еще важнее, Цинсюань простит себя сам. От этой мысли Хэ Сюаню становилось больно почти физически — потому что вина за то, что они дошли до такого, лежала только на нем. Не будь он таким упрямым мудаком, они бы не оказались на этом дне. Хэ Сюань молчал сутки, а потом написал одно короткое слово: «Хорошо.» Тоже молчавший все это время Цинсюань обрушился на него потоком сообщений в диапазоне от паники, что Хэ-сюн так долго не отвечал, до благодарности, что согласился. Хэ Сюаню даже стало немного стыдно, что бывало с ним крайне редко. Так что он решил, что подготовится и сделает все, чтобы новый опыт принес Цинсюаню не только желанное облегчение, но и удовольствие. Потому что, как бы Хэ Сюань не сопротивлялся, в глубине души знал — он выполнит любое желание Цинсюаня. Абсолютно любое. Кроме самого главного. А уж такое, что заставляет член подниматься пущенным в полет копьем, и подавно. Пока Хэ Сюань ждал — Цинсюань учился в университете и не мог все бросить посреди семестра — он пересмотрел кучу видео, перечитал тонну статей и даже купил резиновую задницу, чтобы набить руку. Да-да, смешно, но дело требовало сноровки, вырабатываемой только практикой, так что Хэ Сюань тренировался, пока не освоил, казалось бы, несложный навык. А еще за это время он составил в голове план, купил все необходимое и сложил в неприметную черную коробку. Тоже купленную специально. Ту самую, в которую теперь нырнула его перепачканная смазкой рука. Пробка легла в руку приятной тяжестью и мягкой бархатистостью покрытия софт-тач. Черная, конусовидная. Ничего примечательного, если бы не размер. Короткая и широкая, она могла бы посоперничать в обхвате даже с членом Хэ Сюаня — а тот никогда не жаловался на габариты — и выиграть эту битву примерно на цунь. Самое то для ощущений на грани, которые он вознамерился подарить Цинсюаню. Если тот справится, конечно. Хэ Сюань снова прокатил по фарфоровой спине волну нежных прикосновений, проследил линию приметного позвоночника, обвел лопатки, прижался губами к крошечной родинке сразу под левой. Стыдно признать, но он знал все крошечные отметины на этом белоснежном, хрупком теле. Цинсюань застонал, когда поцелуй обернулся укусом, и Хэ Сюань словно вынырнул в реальность. На бледной коже остался пунктирный след его зубов. Хэ Сюань подумал и припечатал рядом малиновым засосом. Будь его воля, он расцветил бы своими метками все тело Цинсюаня, но тот все еще жил со своим долбанутым братом, а потому Хэ Сюаню приходилось сдерживаться. Руки вернулись на ягодицы, потянули одну. Новая порция смазки выскочила из тюбика с нарушившем идеальный звук сбившегося дыхания громким хлюпом. Согретая ладонью Хэ Сюаня пробка мягко толкнулась в подготовленный вход. Цинсюань сладко всхлипнул. Он любил игрушки, Хэ Сюань давно это понял по тем бесстыдным видео, которые Повелитель Ветров постил на своей странице в онлифанс. Вот только сегодня Цинсюаня ждал сюрприз. — М-м-м-м… Хэ-сю-ю-ю-ю-юн… — Цинсюань вилял бедрами и тянулся навстречу ненавязчивому проникновению — неглубокому пока, а потому исключительно дразнящему и приятному. И крайне недолгому. Придержав Цинсюаня за талию, Хэ Сюань надавил сильнее, проталкивая игрушку — не до середины даже, но Цинсюань задышал громче, тело непроизвольно сжалось. Хэ Сюань все прекрасно видел, но все равно продолжил — покачивая и вкручивая, он медленно погружал пробку глубже. Когда до основания оставалось примерно два пальца, Цинсюань задрожал. Вся спина у него покрылась мелким бисером пота, волосы взмокли и прилипли к вискам. Он снова уткнулся лицом в подушку, крепко вцепившись в нее тонкими пальцами. И захныкал. От этого жалобного звука и так стоящий с самого начала член Хэ Сюаня предательски дернулся и уперся Цинсюаню в живот. Пиздец просто. — Цинсюань? — рука Хэ Сюаня остановилась — он больше не давил, а только едва ощутимо покачивал плотно сжатую напряженными мышцами игрушку. Цинсюань молчал и дрожал. Хэ Сюань положил ладонь ему на шею, больше обозначая присутствие, чем заявляя права. — Хочешь остановиться? — сердце Хэ Сюаня неожиданно замерло, когда вопрос сорвался с губ. Сам он останавливаться не хотел совершенно. Хэ Сюань чувствовал, как еще недавно бодро упирающийся ему в бедро влажный член обернулся увядшим маленьким бутоном. Тело предсказуемо реагировало на боль. Но Цинсюань только всхлипнул и отрицательно потряс головой. — Уверен? — Хэ Сюань вот уверен не был, но Цинсюань судорожно кивнул. — Ладно. Ему хотелось сказать, что Цинсюань умница, но слово застряло в горле рыбьей костью и так и не сорвалось с губ. Вместо разговоров Хэ Сюань продолжил начатое, и спустя какое-то время — у Хэ Сюаня уже заныла от напряжения рука — пробка, наконец, встала на отведенное ей место с характерным звуком. Хэ Сюань наклонился и поцеловал все еще теплые и розовые от шлепков ягодицы, поднялся губами до напряженных плеч, прикусил чувствительную кожу за ухом. Снова сел ровно. Потрепал мягкие округлости и вернул на место трусы, огладив напоследок поверх кружева. — Повернись, — Хэ Сюань потянул за волосы, и Цинсюань послушно поменял положение головы. — Скажи мне, что ты чувствуешь. Цинсюань шире распахнул покрасневшие глаза и облизнул губы. Сердце у него стучало барабанным боем, вдохи рвались, как тонкая рисовая бумага на ветру. — Больно, — слезинка прочертила дорожку из уголка глаза до кончика аккуратного носа и сорвалась, исчезнув в диванной обивке. — Как именно больно? — наверное, со стороны казалось, что Хэ Сюань издевается, но это было не так. Ему надо было понимать. — Очень, — жалобный всхлип. — Цинсюань, — вышло строго, но зато подействовало. — Тянет, — голос сорвался на плач, дыхание совсем сбилось. — И давит! И горит все внутри! — еще одна слезинка скользнула по уже прочерченной влажной дорожке. — Пожалуйста, Хэ-сюн… — Ты знаешь, что надо сказать, — Хэ Сюань выжидающе приподнял бровь, но Цинсюань только упрямо сжал губы. Кто бы сомневался. Хэ Сюань осторожно коснулся входа, проверяя. Цинсюань всегда слишком легко поддавался панике и всегда выдерживал куда больше, чем сам от себя ожидал. — Дыши ровно, — Хэ Сюань поймал испуганный взгляд. Поймал и удержал. Он не мог сказать словами «я здесь», но мог глазами. — Постарайся расслабиться, станет полегче, — он знал, что делает — с пробкой каждый удар будет откликаться глубже, расходиться внутри волной, утягивая в омут ощущений быстрее, удерживая в нем крепче. — Просто доверься. И Цинсюань доверился. Пока он привыкал, Хэ Сюань гладил. Везде, куда мог дотянуться. От самой макушки до чувствительных местечек под коленями. Полновесными, ощутимыми прикосновениями. Заземляющими. Смещающими фокус. Успокаивающими. — Готов? — спросил он, когда тело в его руках, наконец расслабилось и перестало трястись, как в лихорадке. Цинсюань кивнул. Хэ Сюань снова натянул трусы, обнажая ягодицы и фиксируя складкой ткани игрушку, и начал. По-настоящему. Он бил ритмично и сильно, то чередуя удары с поглаживаниями, то щедро осыпая ставшую разом горячей кожу несколькими шлепками подряд. Хэ Сюань читал, что многие в начале своего пути используют метроном, чтобы не сбиться, но он был музыкантом и такт врос в его кости вместе с нотами — половинная идеально вмещала в себя удар и мягкое поглаживание, четвертная — повторяющийся шлепок. След ладони, что сперва горел ярко и четко, теперь расплылся по контуру отпечатками длинных пальцев и казался нарисованным крылом херувима — пушистым, как взъерошенные перья, и малиновым, как закатные небеса. Хэ Сюаню хотелось прижаться к пылающим ягодицам щекой, провести кончиком носа, приникнуть губами, но он не смел. Сейчас было не время думать о себе — насколько бы сильно он ни наслаждался происходящим, он делал это прежде всего для Цинсюаня, и время остановиться еще не пришло. Когда он ударил в первый раз, Цинсюань закричал и дернулся, словно желая сбежать, и Хэ Сюаню пришлось силой удержать его на месте. Когда ударил второй — тот вскрикнул снова, но остался неподвижен. К четвертому шлепку крики уступили жалобным стонам, к седьмому — мука в его голосе сменилась удовольствием, а тело расслабилось, став податливым и мягким, и само стало тянуться навстречу ладони. На одиннадцатом ударе Хэ Сюань заметил, что зеленый взгляд почти полностью лишился фокуса, а к тринадцатому широко распахнутые глаза словно затянуло прохладным речным туманом, и все немногие движения — ресниц, губ и пальцев — Цинсюаня стали медленными и плавными, словно в слоумо. Нежный бутон, спрятанный в лиловых кружевах, снова распустился потянувшимся к солнцу ростком, влажно упершись Хэ Сюаню в бедро. — Цинсюань, — слово выскользнуло, как выпрыгнувшая из глубокой воды рыбешка — не вернуть и не поймать, растеклось по полной звуков комнате вторящим стоном, осело мурашками на руках Хэ Сюаня. От осознания ответного желания он и сам улетал куда-то на девятые небеса, тщетно цепляясь за реальность. — Цинсюань… — он ударил сильнее — до нового вскрика, до алого синяка на малиновом фоне — дважды, трижды, четырежды… и остановился. Собственное сердце долбилось о ребра, по спине и груди катились быстрые капли, ладонь горела так, что хотелось засунуть руку в морозильник. Но он снова прижал ее к пылающей, припухшей ягодице, словно пытаясь впитать весь ее жар, все желанное тепло, к которому он тянулся снова и снова вот уже столько лет. Нежное тепло Цинсюаня. Цинсюань на его коленях растекся, как вышедшая по весне из русла вода — даже не пытаясь пошевелиться, он рвано и часто дышал, изредка облизывая обкусанные губы. Вздрагивал длинными и черными, как ночное небо, ресницами. И, наконец, простонал его имя. Хрипло и сдавленно, словно во сне или в бреду. Хэ Сюань резко выдохнул. Этот голос вошел последним гвоздем в крышку гроба его давно истончившегося терпения. — Нахуй! — простонал он, резко стягивая с Цинсюаня трусы и склоняясь над горящими ягодицами. — Не могу больше! — Хэ Сюань хотел бы верить, что он это только подумал, но он не был глухим. Лицо обожгло румянцем, словно его застали на месте преступления. Цинсюань, впрочем, будто ничего и не услышал. Избавившись от комка лилового кружева, Хэ Сюань потянул за черное основание — осторожно, как ему казалось, но Цинсюань болезненно дернулся, выгнулся дугой, вцепился в подушку судорожно сжавшимися пальцами и громко заскулил. — Нет, нет, нет, — испуганно пролепетал он, когда Хэ Сюань потянул снова. Цинсюань был так напряжен, что Хэ Сюань чувствовал отголосок его дрожи в собственных пальцах. Словно струна, готовая лопнуть от любого неосторожного движения. Хэ Сюань зажмурился. Замер, заставляя себя выровнять дыхание. Кровь стучала в висках, отбивала ритм в давно ставшей влажной массивной головке, бурлила в венах. Он осторожно выбрался из-под Цинсюаня, уложил того на диван обеими ногами, быстро сбросил майку и боксеры и решительно опустился сверху. — Потерпи, — вышло хрипло и грубо, но Хэ Сюаню было плевать — прижав поясницу Цинсюаня коленом к дивану, он решительно раскатал по обалдевшему от долгого ожидания члену тонкий латекс, вытряхнул из тюбика побольше смазки и снова потянул пробку — медленно и плавно, раскачивая из стороны в сторону. Цинсюань захныкал и попробовал перевернуться, но Хэ Сюань не позволил. — Умница, — прошептал он, когда та, наконец, выскочила под громкий и очень жалобный вскрик, — умница, — он бросил игрушку на пол и прижался губами к влажному виску, — ты молодец. Цинсюань задрожал — Хэ Сюань не был уверен, было ли это от боли или от сказанных им впервые слов. Мир его сузился до одного единственного порыва — ворваться в покоренное тело, войти одним резким и грубым движением, без оглядки на чужие ощущения и желания. Он в самом деле больше не мог удерживать рвущееся с цепи, годами алчущее Цинсюаня чудовище. И он отпустил — вздернул того за бедра, заставляя встать на колени и неестественно прогнуться в пояснице, и толкнулся в раскаленное, как печь, измученное растяжкой нутро. Член вошел легко и плавно, с первого толчка погрузившись на всю длину. Кожа звонко встретилась с кожей. Горячей и очень чувствительной. Было настолько невероятно, что Хэ Сюань застонал. Цинсюань закричал, но он только зажал ему рот ладонью и впился зубами в основание шеи. Дико, по-звериному совершенно. Хэ Сюань не собирался останавливаться. Не теперь. Он был пиздец терпеливым весь этот долбанный вечер, и заслужил выебать Цинсюаня до рассыпающихся перед глазами звезд. Перед чьими — дело десятое. Пока Цинсюань всхлипывал и что-то бессвязно мычал, Хэ Сюань поспешно наращивал темп — это была уже не четвертная длительность, как во время порки, но полноценная восьмая, постепенно скатывающаяся в шестнадцатую. Скользнула мысль, что Цинсюань, должно быть, ощущает это так, словно он продолжает его лупить, но это уже не имело значения. Все стало неважным и далеким. Все, кроме чудесного ощущения тесного, но податливого входа, послушно раскрывающегося навстречу каждому новому движению, и мягких стенок, сжимающих и словно затягивающих. От сладости момента у Хэ Сюаня закружилась голова. Огни Шанхая, маячившие вдали, слились в мерцающее пятно. Капли горячего пота катились по лбу и вискам. Дыхание сбилось, не поспевая за заданным ритмом. Сердце колошматилось в ребра, словно желая вырваться на волю. Хэ Сюань опустил ресницы, сосредотачиваясь на ощущениях — в Цинсюане хотелось раствориться и потеряться, присвоить его и поглотить — и упустил тот момент, когда что-то неуловимо изменилось. Цинсюань больше не кричал и не вздрагивал от шлепков кожи о кожу — он словно ускользнул в другой мир, покинув бренное тело. — Цинсюань? — Хэ Сюань притормозил, не уверенный в том, что не перестарался. — Не… — зеленый взгляд на мгновение показался из-за завесы трепещущих ресниц — расфокусированный, почти стеклянный, — останавливайся, Хэ-сюн. Цинсюань говорил тихо и медленно, словно это требовало от него невероятного усилия, но именно это стало последней каплей. Иногда достаточно одного рисового зернышка, чтобы склонить чашу весов. Хэ Сюань рывком перевернул Цинсюаня на спину и тут же закинул длинные ноги в сползших белых гольфах себе на плечи. Цинсюань попробовал протянуть к нему руки, но те упали безвольными ветвями плетистого горошка — он больше не контролировал свое тело, не контролировал вообще ничего, но это явно его не пугало. Напротив, он выдохнул с невероятным облегчением и совершенно обмяк на подушках. — Хэ-сюн, — слово сорвалось с губ шелестом отделившегося от ветки осеннего листа, но Хэ Сюань услышал. Понял. И склонился над Цинсюанем, буквально складывая того пополам. Прижимаясь губами к губам, грудью к груди и животом к животу. Снова входя — глубоко и плавно. Цинсюань ощущался спящим — такой же расслабленный, такой же спокойный. Хэ Сюань любил по утрам входить в еще не отошедшее от ночного секса и не очнувшееся ото сна тело — мягкое, податливое и теплое. Разумеется, Цинсюань тут же просыпался, и магия томительного проникновения терялась, сменяясь негой ленивой близости. Теперь же он словно застыл в этом утреннем мгновении абсолютного, неосознанного доверия. Невероятно. Невообразимо прекрасно. Цинсюань слабо стонал в поцелуй, почти не отвечая, но принимая глубокие ласки. Ослабевшие пальцы едва ощутимо сжимали волосы Хэ Сюаня за ушами. Ноги норовили соскользнуть с плеч при каждом новом движении. Хэ Сюань оторвался от влажных губ и наткнулся на затуманенный взгляд — иномирный и далекий, как у новорожденных младенцев. Хэ Сюань помнил такой взгляд у Яньцзы, но он никогда не наблюдал подобного у взрослого. Цинсюань одновременно смотрел в потолок так, словно тот был звездным небом, и он пытался рассмотреть каждое светило, и так, будто вообще ничего не видел. Хэ Сюань погладил гладкую щеку — сорвавшимся, полным мучительной нежности жестом. Ладонь у него по-прежнему горела от шлепков, и кожа ощутилась прохладным фарфором крошечной тонкой чашки. Цинсюань всхлипнул. Хэ Сюань отдернул руку, словно обжегшись, и снова сорвался в неистовый темп. Обнимая, клеймя оставляющими горящие следы поцелуями, он несся к финишу, словно бегун, забывший о дыхании и земле под ногами. Он уже видел алую ленту, когда вдруг резко сошел с дистанции — Цинсюань под ним задрожал. Выгнулся дугой, вжимаясь пульсирующим членом в живот Хэ Сюаня. Распахнул зеленые глазищи. И бурно кончил, не проронив ни звука. Хэ Сюань был так изумлен, что понял, что вообще произошло только по тому, как сжали захваченные удовольствием мышцы его член — ритмично и сильно, почти выталкивая за грань, и еще по тому, как мокро стало животу. Он видел сотни оргазмов Цинсюаня, но ни один из них не был таким — долгим, ярким, лишающим остатков сознания и сил. Когда Цинсюань затих, Хэ Сюаню хватило десятка толчков, чтобы достигнуть долгожданного пика. Собственное удовольствие было острым и быстрым, как выпущенная луком стрела. Перед глазами потемнело, сердце едва не выскочило через горло, все тело свело мучительно-сладкой судорогой. Хотелось удержать долгожданный миг, но мир прояснился, возвращая в реальность. — Цинсюань? — отдышавшись и не глядя сбросив завязанный узлом презерватив на пол, хрипло позвал Хэ Сюань. Тот даже не шелохнулся. Единственное, что выдавало в Цинсюане признаки сознания были плавно порхающие ресницы, за которыми прятались зеленые искры блуждающего взгляда. — Пиздец, — тихо резюмировал гитарист, опускаясь рядом и накрывая их обоих заранее сложенным на спинке дивана мягким и тяжелым пледом. Хотелось курить, но вместо этого он обеими руками крепко обнял Цинсюаня. После всего случившегося сегодня между ними он не мог просто встать и уйти. Он все же был в своем уме. Хэ Сюань не знал, сколько прошло времени — телефон валялся где-то в кармане скомканных штанов, а часов в комнате не было. Он лежал, поглаживая укутанное пледом худое плечо и перебирая волнистые пряди, и ждал. Было так уютно, что хотелось соскользнуть в сонную дымку, раствориться в тепле Цинсюанева тела, растаять снегом, согретым солнечным лучом. Но всего этого было нельзя. Хэ Сюань слишком много прочел о том, что чем глубже сабспейс, тем сильнее откат, и теперь боялся потерять бдительность даже на минуту. С одной стороны, он, конечно, мог собой гордиться — далеко не у всех первые сессии проходят так успешно, как у них — с другой же, Хэ Сюань замирал от ужаса, представляя последствия. Для него всегда было настоящим подвигом выдерживать чужие сильные эмоции, но сейчас он был хотя бы готов. Цинсюань заворочался — медленно и осторожно, жалобно заскулил и уткнулся носом ему в ребра, подобрав колени и спрятавшись под пледом с головой. Любимая поза Цинсюаня после секса. — Эй, — Хэ Сюань приспустил мягкую ткань и ласково погладил взлохмаченную макушку, — как ты себя чувствуешь? Цинсюань ничего не ответил, только прижался лбом теснее, пряча лицо. — Тебе надо попить, — Хэ Сюань решил сделать вид, что не замечает постепенно возвращающегося смущения. Он совершенно точно был не тем человеком, который умеет утешать словами через рот, так что он просто приподнялся и протянул руку за спинку дивана — туда, где стоял бирюзовый термос с заранее заваренным молочным чаем с тремя ложками цветочного меда. Когда Хэ Сюань открутил крышку, по гостиной поплыл сладкий аромат. Он уже проверял температуру напитка, когда готовил термос, но все равно сделал первый глоток сам. Хэ Сюань ненавидел молочный чай, но у Цинсюаня он был самый любимый. Ни говоря ни слова, он бережно усадил Цинсюаня, позволив тому опереться на свою грудь, и прижал край крышки, выполнявшей роль стакана, к потрескавшимся губам. Цинсюань сделал осторожный глоток. Потом еще один. И еще. Забрал крышку-стакан из рук Хэ Сюаня и повертел в тоненьких пальцах. — Красивый, — тихо пробормотал он, подняв на Хэ Сюаня все еще осоловелый взгляд. На нежно-мятном фоне кружили розовые цветы вишни и белые — магнолий. — Твой? Хэ Сюаню не особо хотелось обсуждать термос, так что он сухо буркнул: — Купил. — Для меня? — глаза у Цинсюаня вдруг заблестели, и он поспешил спрятать взгляд за пушистыми веерами ресниц. Началось. Хэ Сюань ничего не ответил, только долил чай и придержал стакан — руки у Цинсюаня дрожали. Он, конечно, мог бы сказать то, что тот хотел услышать, но зачем? Разве не очевидно, блять, что для него. Если однажды наступит день, когда Хэ Сюань начнет пить сладкий молочный чай из бирюзового термоса с цветочками, он пустит пулю себе в рот, как Кобейн. Потому что жить с таким отклонением просто невозможно. Хотя они оба выросли в Шанхае, Тайбэй быстро испортил и так сомнительные вкусы Цинсюаня. Молочный чай — то есть буквально улун, разбавленный соевым молоком и сиропом — он пил еще до переезда, сперва отстаивая за ним длинную очередь, но после это пристрастие вошло у него в дурную привычку. Густой, обволакивающий, чуть карамельный, с мягкой горчинкой и долгим цветочным послевкусием, он вызывал у Хэ Сюаня исключительно рвотный рефлекс. — Пей, — Хэ Сюань очень осторожно пересадил Цинсюаня к спинке, а сам спустился на пол. — Я наберу тебе ванну. На всякий случай он бросил на Цинсюаня короткий взгляд, но тот продолжал увлеченно рассматривать термос. Хэ Сюань видел, что по щекам у него ползли прозрачные капли, но все равно сбежал. Как и всегда. Какой же он, блять, жалкий трус. Звук текущей воды хоть немного успокоил натянутые нервы. Пока ванна заполнялась пенными шапками, он смотрел в зеркало. Что Цинсюань в нем нашел? Нет, Хэ Сюань, конечно, был красивым мужчиной, но от холода в его глазах кожа покрывалась мурашками, а от угрюмо сжатых губ хотелось обхватить себя руками и убежать. Хэ Сюань устало потер лицо. Надо взять себя в руки. Надо позаботиться о Цинсюане. Хотя бы сегодня. Он выключил воду и бесшумно вышел за дверь. Цинсюань свернулся калачиком и в оцепенении лежал на диване. Недопитый чай растекся около его все еще сжимающей стакан руки темным, почти не заметным на графитовой обивке пятном. Когда Хэ Сюань опустился на корточки возле заплаканного лица, Цинсюань шмыгнул носом и тихо пробормотал: — Прости меня, Хэ-сюн… — Это всего лишь чай, — Хэ Сюань, конечно, все понял, но… — ты что, совсем дурак лить слезы из-за мокрого пятна на диване? Хэ Сюань попробовал улыбнуться и, судя по тому, что Цинсюань слабо улыбнулся в ответ, у него даже получилось. Сердце болело так, что казалось, у него случился инфаркт. — Идем, — Хэ Сюань откинул плед и взял Цинсюаня на руки — тот был такой худенький, что можно было изучать анатомию. Опять, значит, ничего не ест. Хэ Сюань едва сдержал вздох. Ши Уду вообще, что ли, не замечает, что творится с его братом? Они же живут вместе! Гаденький голосок тут же хихикнул и возразил, что Хэ Сюань и сам давно мог бы жить с Цинсюанем и заботиться о нем, если бы не был таким мудаком. Хэ Сюань тряхнул головой, отгоняя мучительные мысли. — Хэ-сюн? — Цинсюань послушно обхватил Хэ Сюаня за шею. Они оба знали, что Цинсюаню нравится, когда его носят на руках. Как маленькую принцессу из старой сказки. — Надо тебя искупать, — пояснил он вроде и так очевидное, поворачиваясь боком, чтобы не стукнуть Цинсюаня о дверной проем. — Я хочу спать, — Цинсюань зевнул, опустил веки и ткнулся лбом Хэ Сюаню в плечо, — я очень устал. — Знаю, — они как раз дошли до ванной и Хэ Сюань осторожно опустил Цинсюаня в теплую воду, подложив тому под голову сложенное полотенце, — но спать грязным ты не будешь. Цинсюань недовольно застонал, когда их тела разделились и обиженно надул губы. Обычно он сдерживался при Хэ Сюане, но сегодня эмоции были слишком сильны. Казалось еще миг, и он снова заплачет. — Не уходи, — мокрые ладони вцепились в его ладонь, блестящие зеленые глаза уставились, кажется, прямо в душу. — Даже не собирался, — Хэ Сюань врал, — это моя ванная, вообще-то, с чего мне уходить? Двигайся давай, — он поспешно опустился в воду за спиной Цинсюаня. Потому что не мог выносить его взгляд. Потому что не мог найти в себе силы уйти. Цинсюань тут же расслабился и приник к нему всем телом — ногами, ягодицами, горящими даже в воде, спиной, плечами, затылком. — Не засыпай только, — фыркнул Хэ Сюань, поглаживая Цинсюаня под водой. Ну, потому что надо же его было как-то отмыть. Только поэтому, разумеется. Зачем он целовал покрывшуюся мелкими пузырьками пены шею, он не мог объяснить даже самому себе. Когда они вылезли из ванны — вылез, вообще-то, только Хэ Сюань, Цинсюаня пришлось вылавливать, как разбитое суденышко — вода была уже почти холодной. Вытираться полотенцем Цинсюаню было больно, так что Хэ Сюаню пришлось разыскать простыню — огромную и мягкую, в которую в итоге он и завернул это капризное создание. — На живот ляг, — бросил Хэ Сюань на ходу, заметив, что Цинсюань снова свернулся в уютный комочек, едва оказался на кровати. — Я больше не выдержу, Хэ-сюн, — глаза Цинсюаня были полны удивления, и Хэ Сюань едва не заржал. Было и смешно, и обидно. За кого он вообще его принимает. — Ты совсем идиот? — строго спросил он. — Ложись давай и помолчи, — Хэ Сюань почувствовал, как стало жарко щекам и поспешил за лосьоном. Когда он вернулся, Цинсюань послушно лежал, вытянувшись на животе и обняв руками подушку. Его, разумеется. Этот человек всегда безошибочно вычленял ее из четырех одинаковых, вообще-то, спальных принадлежностей. Хэ Сюань выдавил на каждую ягодицу щедрую порцию прозрачного, прохладного геля и начал втирать медленными круговыми движениями. Цинсюань весь сжался под его прикосновениями и уткнулся лицом в свою находку. — Больно? — Хэ Сюань сам удивился, как заботливо это прозвучало. Чистая ладонь скользнула по спине, успокаивая и даря ласку. Губы прижались к лопаткам. — Потерпи, — кожа уже не горела так ярко — ягодицы Цинсюаня сейчас вполне можно было бы сравнить с нежными розовыми попками ангелочков с картин старых мастеров, если бы не безобразные, растекшиеся по ним синяки. Кажется, Хэ Сюань все же перестарался. Внутри кольнуло — он снова причинил вред, хотя обещал себе, что не будет. Хэ Сюань добавил лосьона и постарался гладить еще нежнее, не обойдя вниманием ни складочку между, ни спрятанное в ее глубине. — Хэ-сюн, — колени Цинсюаня разъехались, а сам он сладко всхлипнул. Звук этот отозвался в теле Хэ Сюаня вполне однозначной реакцией. К счастью, он уже надел шорты. И не собирался их снимать. — Отдыхай, — Хэ Сюань вытер остатки геля о штанину и завернул Цинсюаня в одеяло. Он мог бы взять его еще раз. Он чувствовал, что их желание взаимно. Но еще он знал, на ком лежит ответственность. Знал, что из них двоих он был единственным, способным сказать «орхидея». Сказать за Цинсюаня. Потому что тот бы не стал. Он бы исполнил все, что, как ему казалось, хотел от него Хэ Сюань. Сегодня он в этом убедился, и это осознание было одновременно упоительно-восторженным и дико пугающим. Властью стоит пользоваться осторожно, иначе однажды можно проснуться совсем не тем человеком, кем ты был до. Хэ Сюань не был хорошим, но становиться еще хуже — не хотел тоже. Цинсюань уснул почти мгновенно, едва почувствовал, что Хэ Сюань опустился рядом и прижал одеяльный кокон к своей груди. Все еще нестерпимо хотелось курить, но Хэ Сюань все еще не решался, хотя понимал, что теперь уже можно. Едва ли Цинсюань проснется от дыма, реши он закурить в постели, и едва ли заметит, если он отойдет на десять минут на балкон. Хэ Сюань почти поднялся, но, наткнувшись взглядом на приоткрытые в спокойном дыхании губы, снова лег. Нахуй. Покурить он успеет и завтра, когда Цинсюань сядет в самолет и улетит за синее море и за малахитовые горы. Хэ Сюань подпер щеку рукой и уставился на теплый спящий комочек. Погладил по волосам, провел кончиками пальцев по скуле. Завернутый в одеяло, Цинсюань казался беспомощным котенком. То есть он всегда был таким, но сегодня Хэ Сюань поймал себя на мысли, что это даже не раздражает. Напротив, рождает в груди такую мучительную нежность, что хочется вскрыть ребра. Хэ Сюань осторожно наклонился и почти не касаясь поцеловал кончик носа. Если бы Цинсюань сейчас проснулся, Хэ Сюань бы умер на месте, но тот спал. Сумбурные мысли, пока не оформившиеся в слова, бились в виски Хэ Сюаня осколками чувств и эмоций. Осознание произошедшего накатывало приливной волной, и Хэ Сюань бежал от нее, боясь захлебнуться. Но как бы ни спешил, он уже понимал, что теперь не сможет без этого жить. Не без порки, конечно, нет. Без полных всепоглощающего доверия зеленых глаз, без этой всеобъемлющей покорности. Хэ Сюань еще не знал, какого монстра они выпустили сегодня, но уже чувствовал его дыхание на своей шее. Он столько лет уверял себя, что не хочет с Цинсюанем ничего, но с каждым днем все глубже увязал в этих не_отношениях. И вот теперь, кажется, опустился на самое дно. Цинсюань заворочался, выпутываясь из одеяла, чтобы мгновение спустя прижаться к Хэ Сюаню. Хэ Сюань обнял в ответ. Мысли в его голове оборачивались рифмами и строчками, но он не стал искать телефон, чтобы их записать. Все вдруг стало неважным. Все, кроме мерного биения сердца спящего на его плече Цинсюаня и еще того, что, оказывается, они давно хотели одного. Да, теперь Хэ Сюань понимал, что это было не желание Цинсюаня. И не его. Оно было общее. Просто Цинсюань, как и всегда, оказался смелее. Хэ Сюань фыркнул в лохматую макушку и закрыл глаза. Коготок увяз — всей птичке пропасть. — Хэ-сюн, — Хэ Сюань вздрогнул, но Цинсюань просто бормотал во сне, — Хэ-сюн, ты будешь чай? Хэ Сюань еле сдержал рвущийся из груди нервный смех. Что там ему снится? Файв-о’клок-ти у Безумного Шляпника или чайная церемония в императорском дворце? — Буду, — прошептал он и поцеловал Цинсюаня в лоб, — наливай. Цинсюань, конечно, не ответил, потому что крепко спал. Хэ Сюань улыбнулся чему-то и тоже закрыл глаза. Может, если он уснет прямо сейчас, то еще успеет присоединиться к этому чаепитию?

***

Хэ Сюань не был соней, скорее даже наоборот — он плохо засыпал и рано просыпался, но на следующий день они проспали почти до обеда, из-за чего Цинсюань едва не опоздал на самолет. Стоя в прихожей, они обнимались дольше обычного, и, видят Небеса, если бы не нетерпеливо мигающее приложение такси, оповещающее Цинсюаня о том, что водитель уже прибыл, Хэ Сюань трахнул бы того на прощание прямо у входной двери. — Иди уже, — сквозь поцелуй проворчал Хэ Сюань, отцепляя от себя тонкие руки в широких розовых рукавах. — Иду, — Цинсюань хихикнул и снова прильнул губами к губам, бессовестно впихивая Хэ Сюаню в рот свой язык. — Вали, — колено Хэ Сюаня совершенно против его воли скользнуло между бедрами Цинсюаня, чтобы обнаружить вполне ожидаемую проблему. — Валю, — Цинсюань бесстыдно потерся затвердевшим членом о не менее твердый ствол Хэ Сюаня. Пиздец. Что творится сегодня вообще? — Еще слово и я выпорю тебя ремнем, — снова отцепив от себя Цинсюаня, хрипло пригрозил он. И отступил на два шага. Потому что не доверял. Им обоим. — Звучит как обещание, — Цинсюань подмигнул и расплылся в лучезарной улыбке — Хэ Сюань просто охуел от этого бесстрашного заявления — и взялся, наконец, за ручку своего чемодана, сплошь заклеенного наклейками. Детский сад, чесслово. Делая шаг к двери, он поморщился. Делая второй — прикусил губу. — Таблетку выпей, — не выдержал Хэ Сюань. Он же дал ему с утра целую пачку обезболивающего. И еще раз намазал ягодицы охлаждающим гелем. — Не хочу, — Цинсюань остановился в раскрытой двери и посмотрел на Хэ Сюаня таким наглым зеленым взглядом, что захотелось исполнить угрозу немедленно. — Пусть болит, так я точно знаю, что все это мне не приснилось, — смех у Цинсюаня был как звон серебряного колокольчика. — Придурок, — огрызнулся Хэ Сюань, скрещивая руки на груди в защитном жесте, — я тебе в следующий раз ее в жопу запихну. — Лучше запихни в нее что-нибудь поинтересней, — Цинсюань снова рассмеялся и, наконец, продолжая морщиться и вздыхать, потопал к лифту. — Напишу, как долечу, — он улыбнулся, но глаза выдавали истинные чувства, — люблю тебя, Хэ-сюн, — добавил он, заходя в распахнувшиеся двери. — А я тебя — нет, — ответил Хэ Сюань, но Цинсюань улыбнулся шире и смущенно опустил взгляд. Пиздец какой-то. Он сказал «нет», мать вашу. Что Цинсюань опять услышал? Двери лифта закрылись, кабинка заскользила вниз, унося самое драгоценное, что было в его долбаной жизни. — Ненавижу, — Хэ Сюань зло пнул дверь, скрываясь в своей квартире. На полу валялась малиновая беретка. Хэ Сюань печально усмехнулся. Цинсюань просто мастер намеков и искусственно созданных поводов для новой встречи. Хэ Сюань посмотрел на яркий головной убор — тот выглядел слишком инородно в его монохромной хате. Он уныло вздохнул. Мог бы спуститься прямо сейчас и засунуть Цинсюаню его мерзкую шапку в задницу. Или в чемодан. Но он не стал. Они слишком давно играли в эту игру и оба знали правила. — Ненавижу, — повторил Хэ Сюань, бережно убирая беретку в шкаф, — как же, блять, я все это ненавижу… Телефон заворочался в кармане, вибрируя входящими. Хэ Сюань не был телепатом, но сразу понял, от кого сообщения. Сел, значит, в такси. Ши Цинсюань (15:04): Спасибо тебе, Хэ-сюн (´｡• ᵕ •｡`) ♡ Что согласился Мне очень понравилось… (⁄ฅ⁄⁄ฅ⁄) Особенно та часть, когда ты меня обнимал (っ˘̩╭╮˘̩)っ Ши Цинсюань (15:05): Тебе же тоже понравилось, да? (｡•́︿•̀｡) Ши Цинсюань (15:06): И чай у тебя получился вкусный (๑´ڡ`๑) Хотя сидеть очень больно! ꉂ (ᵔᗜᵔ*) Ши Цинсюань (15:07): Кстати, за термос тоже спасибо! Я забрал его с собой, ха-ха! (≧▽≦)

Хэ Сюань (15:09):

Говори, как есть — нагло украл.

Ши Цинсюань (15:09): Что??? (⊙﹏⊙✿) Нельзя украсть то, что купили для тебя, Хэ-сюн! Ахахахаха! o(>▽<)o Это так мило… (///▽///) Не думал, что ты такой романтик (*≧▽≦) Нашел термос моего любимого цвета

Хэ Сюань (15:11):

Иди нахер, Цинсюань.

И термос себе этот в жопу засунь.

Ши Цинсюань (15:12): Фу!!! (≧﹏≦✿) Как грубо, Хэ-сюн (╯︿╰) Хи-хи-хи Просто признайся, что тоже любишь меня! Я всегда это знал (๑˃̵ᴗ˂̵)و Ши Цинсюань (15:13): Но все же иногда сомневался… (｡•́︿•̀｡) Но больше не буду!!! ヽ(〃＾▽＾〃)ﾉ Хэ Сюань закрыл вичат и рухнул на смятую постель. От соотношения каомодзи к словам у него разболелась голова. Подушка пахла Цинсюанем. Простыня и одеяло — тоже. Телефон вибрировал, разрываясь от потока входящих. Хэ Сюань устало прикрыл глаза. Он не будет отвечать, и тогда Цинсюань поймет, что написал ерунду. Никого он не любит. Ему лучше одному. Всегда было лучше. Хэ Сюань трижды повторил это. Просто чтобы напомнить себе. Он разрушает все, к чему прикасается, он не создан для отношений, и то, что происходит между ними — точно не они. Корабль его жизни, кажется, тонул с самого его рождения, и было бы глупо тащить кого-то с собой на дно. Хэ Сюань открыл гугл и вбил «порка ремнем». Просто из любопытства. И чтобы отвлечься. Разумеется, он никогда не станет бить Цинсюаня так. Это уж совсем за гранью. Он же не маньяк. Хэ Сюань кивнул. Верил ли он себе? Он не знал… Но что он знал наверняка, так это то, что никогда не сделает с Цинсюанем ничего, чего бы тот сам не захотел. А в остальном… ну, рано или поздно, так или иначе, он выполнит любое его желание. Кроме того самого. Потому что так лучше самому Цинсюаню. Именно поэтому, а вовсе не потому, что Хэ Сюань трус. Он открыл заметки и напечатал куплет. Такой же горький, как его сраная жизнь. И все-таки полный надежд. Потому что хотел он того или нет, но в каждой ноте, слове и строчке был Цинсюань.