Сфера желаний

Воздух в Хогвартсе с утра был густым от ожидания. Не того привычного, что витал перед уроками зельеварения, а сладкого, тревожного, переполненного шепотами и украдкой брошенными взглядами. Все знали, что сегодня вечером старые стены замка содрогнутся от басов, доносящихся из подземелья. Слизерин снова открывал свои объятия для ночи безумий, огневиски, пикантных тайн и игр, где стираются границы дозволенного. Для многих парней это был священный ритуал, отличный шанс в дурманящем вихре веселья и алкоголя подцепить какую-нибудь девчонку. Девушки, пряча загадочные улыбки, вторили им — для кого-то эта ночь сулила мимолетное приключение, а для кого-то — долгожданную возможность сблизиться с тем, кто неделями, месяцами, а то и годами снился по ночам. Среди них была и Пэнси Паркинсон. Ее план созревал давно, оттачивался до мелочей. Объектом его был Теодор Нотт, ее друг, ее тайная любовь. Они взрослели бок о бок, и в этом была главная ловушка. Для Тео она застыла в категори «как сестра», надежный друг, с которым можно разделить все, кроме сердца. Но сердце Пэнси рвалось на свободу. Оно желало большего, требовало его взгляда, не братского, а полного того же огня, что плясал в бокалах на предстоящей вечеринке. И она не собиралась отступать. Решающим элементом в ее схеме стала безделушка, купленная в самой темной лавке Косого переулка, - хрустальная сфера желаний. Продавец сиплым шептом уверял, что она способна материализовать самую сокровенную мысль, обращенную к другому человеку, создав нужные обстоятельства. Вечеринка вышла из-под контроля благодаря перелившемуся через край огневиски и всеобщему помешательству. Золотистые огоньки мерцали в затемненных углах, выхватывая из полумрака сплетенные пары и группы смеющихся студентов. Слизеринцы и Гриффиндорцы делили напитки и пространство, подчиняясь единому ритму безумия. Игра в фанты началась стихийно. Хрустальная ваза, обычно пылившаяся на каминной полке, теперь стояла в центре зала, готовая принять в свое нутро сокровенные, пьяные и шуточные желания всей этой разгоряченной молодежи. В нее летели сверкающие шарики, каждый из которых обещание небольшого скандала или приключения. Именно этого момента и ждала Пэнси. Ее пальцы сжали не простой сверкающий шар, а тот самый, привезенный из Косого переулка, холодный и тяжелый от магии. Она уже сделала шаг к вазе, ее цель — Теодор, лениво прислонившийся к косяку и наблюдавший за происходящим с легкой усмешкой, была так близка. Но планам ее не суждено было сбыться. Рядом у камина разгорался нешуточный спор. Драко Малфой, с лицом, искаженным язвительной гримасой, яростно спорил с Гермионой Грейнджер. Речь шла о составе отрезвляющего зелья, и их диалог больше напоминал поединок на рапирах, где каждое слово было уколом. — Только полный сквиб будет настаивать на стандартной рецептуре, Грейнджер, когда эффективность можно повысить втрое! — шипел Малфой. —А твой «улучшенный» состав, Малфой, отправит половину факультета в больничное крыло с ожогами пищевода! — парировала Гермиона, сверкая глазами. В пылу словесной баталии, жестикулируя, Драко резко развернулся, ища хоть какой-то предлог прекратить этот невыносимый спор с Грейнджер. Его взгляд метнулся по сторонам и упал на вазу с фантами, куда Пэнси незадолго до этого, поспешно подбросила тот самый, заговоренный амортенцией шар, рассчитывая, что её избранник потянется именно к нему. Но судьба сыграла злую шутку. Рука Малфоя, движимая лишь желанием схватить первый попавшийся предмет и демонстративно переключиться на игру, грубо выхватила из вазы именно этот шар. Он даже не взглянул на него, лишь сжал в ладони, готовый бросить его на стол как вызов Грейнджер. Этот жест был не более чем театральным жестом, способом уйти от разговора, который задел его за живое. Он и не подозревал, что в его руке оказался не просто шуточный фант, а магический артефакт, уже начавший излучать лёгкое, едва заметное сияние. Пэнси ахнула, но было поздно. В ту же секунду магия сферы, потревоженная резким движением и, видимо, нацеленная на того, кто ее коснулся, сработала. Ослепительная вспышка синего света поглотила спорщиков. Воздух сгустился, завихрился и с громким хлопком схлопнулся. Когда все отпрянули, зажмурившись, на месте, где только что стояли Малфой и Грейнджер, осталась лишь пустота и медленно рассеивающееся магическое марево. Они исчезли. А вместе с ними и тщательно выстроенный план Пэнси Паркинсон. *** Свет материализовался вокруг них мягко и бесшумно, оставив после себя лишь тишину и густой запах старого дерева. Гермиона, ошеломленная, качнулась и уперлась ладонями во что-то мягкое. Кровать. Огромная, с высокими резными столбами, застеленная дорогим шелком цвета сливок. — Что это за место? — ее голос, сдавленный паникой, разорвал тишину. Она отпрянула от ложа, как от раскаленного железа, упираясь спиной в холодную стену. — И почему здесь только кровать? Малфой, что происходит? Почему я заперта с тобой? О чем ты, черт возьми, думал? Драко уже оправился от первоначального шока. С холодной отстраненностью аристократа он медленно обошел комнату, его пальцы скользнули по полированной спинке кровати, точной копии его собственной в родительском доме. — Успокой свой пыл, Грейнджер, — его голос был ровным, почти скучающим. — Если бы я думал о тебе, то лишь о том, как бы потише придушить. Но это не мое творение. Его взгляд упал на прикроватную тумбочку, где лежала записка. Он подошел, взял ее и замер, вчитываясь в до боли знакомые закругленные буквы. Мгновенная ярость, острая и жгучая, кольнула его под ложечкой, но ни один мускул не дрогнул на его идеально бесстрастном лице. Я прибью тебя, Пэнси, — пронеслось в его сознании ледяной иглой. — Живьем закопаю в самом глубоком углу нашего сада. Малфой медленно поднял на неё взгляд. Серебристые глаза были полны привычной досады и раздражения, но в их глубине таилась странная, почти человеческая усталость. И вдруг в памяти, точно из-под толщи темной воды, всплыл обрывок давнего разговора. Пэнси, вся сияющая, что-то лепетала ему прямо в ухо, пока он пытался разглядеть гриффиндорский стол сквозь толпу учеников. «Драко, это древнейший артефакт, всего час на всё про всё, иначе не выбраться, понимаешь? Совсем!» — вертелась где-то на задворках сознания её взволнованная трель. Но он тогда не слушал. Его внимание целиком поглотила одна картина. Гермиона Грейнджер, с непоколебимым видом британской королевы, употребляла жареную картошку. Казалось бы, банальнейшее действие. Но как она это делала! С каким вызывающим, почти нахальным достоинством, будто это не кусок подгоревшего картофеля, а изысканный десерт с золотой ложки. Это бесило. Сводило с ума. Так есть могла только она, с высокомерием, не снисходящего до обыденности, даже когда речь шла о еде. И сейчас, глядя на её широко раскрытые, полные страха и недоверия глаза, он вдруг осознал всю идиотскую гениальность плана Пэнси. Ирония судьбы была поистине утончённой. — Ну?! — голос Гермионы дрожал от нетерпения и страха. — Что там? Что мы должны сделать? — Мы должны исполнить желание, — он произнес это слово с ядовитой насмешкой. — По правилам волшебного артефакта у нас есть час. И если ты не поможешь, мы отсюда не выберемся. Она инстинктивно отшатнулась, прижалась к стене, словно пытаясь провалиться сквозь нее. —Я… я не хочу здесь умирать. Не хочу. —Поверь, мое желание оказаться здесь с тобой было еще меньше, — холодно парировал он. — А ты смотришь на меня, будто я монстр, собирающийся тебя съесть. — Это не так! — выдохнула она, но ее выдает дрожь в голосе. — Да? — он сделал шаг вперед, и в его глазах вспыхнул опасный, хищный блеск. — А что же ты на самом деле обо мне думаешь, Грейнджер? Признайся. Она сглотнула комок в горле, ее взгляд метнулся по комнате в поисках выхода, которого не было. —Ты… Я не могу. Мне страшно. Я никогда раньше… — Сможешь, — его голос внезапно смягчился, стал низким. Игра на гордости гриффиндорцев — его последняя карта. — Это просто. Я буду нежным. Просто закрой глаза… расслабься. Позволь мне помочь. Ты же ничего не боишься, правда? Храбрейшая из Гриффиндора. Он протянул к ней руку, не чтобы схватить, а как приглашение. Ждущее, почти джентльменское. Она замерла, ее грудь тяжело вздымалась. Страх боролся в ней с рациональностью, а гордость - с животным ужасом. Она ненавидела его. Ненавидела эту ситуацию. Ненавидела себя за эту слабость. — Правда, — наконец выдохнула она, и это было похоже на клятву. Ее пальцы дрожали, когда она медленно, будто во сне, подняла руку и коснулась его кончиков пальцев. Он приблизился так, что между ними почти не осталось воздуха. Легкое, почти призрачное прикосновение его пальцев к ее плечу заставило ее вздрогнуть всем телом. — Так не пойдёт, Грейнджер, — его голос был спокойным, лишенным привычной насмешки. — Касаний нам не избежать. В этом вся суть. Ее ладонь, дрожа, легла на его грудь, ощутив под тонкой тканью рубашки твердые мышцы и ровный, учащенный стук сердца. Он мягко, но настойчиво завел ее руку за свою спину, снова сократив и без того ничтожную дистанцию. Она чувствовала на себе его взгляд, тяжелый и изучающий, даже не видя его лица. По ее спине пробежала новая дрожь, на сей раз не только от страха. Она сделала усилие над собой, заставила мышцы расслабиться, а веки сомкнуться. — Это ведь приятно? — его шепот обжег кожу у самого уха, а следом пришло теплое прикосновение губ к шее. Его голос звучал так обманчиво нежно, что реальность начала расплываться, как дурной сон. Или хороший? Судьба издевалась над ними самым изощренным образом. Вместо яростной схватки не на жизнь, а на смерть — эта вынужденная близость, где главной целью стало доставить друг другу удовольствие, чтобы выжить. Ее пальцы, набравшись смелости, скользнули вниз, исследуя рельеф его пресса сквозь ткань. Он резко вдохнул, когда их тела соприкоснулись еще теснее. А когда она поднялась на цыпочки, чтобы коснуться губами его шеи, за ухом, он едва сдержал стон. Времени на нежные прелюдии не было. Она понимала, чтобы вернуться в реальность, нужно пройти через это до конца. *** Тем временем в гостиной Слизерина воздух сгустился до состояния железа. Веселье испарилось, сменившись тревожным, колючим напряжением. — Мать вашу медузу Горгону! — взревел Рон, багровея. Его кулаки сжались так, что костяшки побелели. — Какой, к чертям, фант ей мог достаться? Она исчезла! С ним! Забинни, невозмутимый, поправил манжеты. —Успокойтесь, львята, — его голос был гладким, как шелк, но в глазах мелькнула тревога. — Все задания были сугубо шуточными. Ничего, что могло бы... навредить. Его слова утонули в истерическом, срывающемся смехе Пэнси Паркинсон. —Её нет... — бормотала она, с отчаянной жадностью перебирая оставшиеся в хрустальной вазе шарики. Её пальцы дрожали. — Она пропала... моя сфера... Гарри отстранил Забинни, его взгляд пригвоздил Пэнси. —Что там было написано? — спросил он тихо, но так, что каждый мускул на его лице был напряжен. Пэнси подняла на него заплаканные глаза, её голос стал жалобным, детским. —Я... я просто хотела всё прояснить... — она обернулась к Теодору Нотту, который смотрел на неё с мучительной неловкостью. — Тео, я не понимаю... между нами есть что-то? Или нет? — Пэнс... — Тео сглотнул, отводя взгляд. — Ты же знаешь. Я люблю тебя. Но как сестру. Только так. — Но почему? — её голос сорвался на высокую, болезненную ноту. — Почему я не могу быть для тебя девушкой? Что со мной не так? — Прости, я не могу себя заставить, — пробормотал он, беспомощно разводя руками. — Это всё чертовски трогательно, — прорычал Рон, его ярость достигла предела. — Но я спрашиваю в последний раз. ЧТО БЫЛО В ЗАПИСКЕ? Пэнси, вся сжавшись от рыданий, лишь бессильно пожала плечами. —Там... там не было конкретики... Я просто хотела выяснить... — И, не в силах вынести больше ни своего позора, ни всеобщего взгляда, она резко развернулась и бросилась прочь из гостиной, к своей спальне, оставив за собой гробовое молчание. *** Тем временем в заточении магического пространства Малфой не отрывал взгляда от ведьмы, чье тело мелко дрожало от страха, отвращения или чего-то еще, чего он не мог понять. Первые осторожные прикосновения состоялись, но дальше простиралась опасная территория, где любое движение могло стать роковым. — Если хочешь, Грейнджер, просто закрой глаза, — его голос прозвучал хрипло, с неожиданной для него самого горечью. — Представь, что я этот твой рыжий оборванец. Так будет проще. Быстрее вернешься к нему. Она резко, почти яростно замотала головой, сжимая пальцы в кулаки. — Малфой... это не сработает, если... если ты не будешь хоть немного этого хотеть, — она смущенно опустила глаза, уставившись в пол. — Я... я ведь совсем не в твоем вкусе, да? Ты же любишь этих... слащавых кукол с идеальными локонами. Он резко выдохнул, и следующая фраза вырвалась у него с грубой, животной прямотой, от которой у нее перехватило дыхание: —Грейнджер, у меня уже стоит колом, и я готов трахнуть тебя прямо здесь и сейчас, чтобы только выбраться отсюда. Она снова сжалась в комок, обхватив себя руками, словно пытаясь стать меньше. Он увидел это и с силой сжал виски, пытаясь взять себя в руки. — Но я не буду тебя торопить, — его голос снова изменился, став тише, почти смиренным, хотя мысль о том, что они могут остаться здесь навсегда, медленно сводила его с ума. — Хотя у нас времени осталось в обрез, полчаса. Я... дал слово. Гермиона сделала глубокий, прерывистый вдох, подняла на него взгляд, полный решимости и непролитых слез, и кивнула. — Слава Мерлину! — сорвалось у него с губ с неподдельным, почти детским облегчением. — Малфой... — ее голос был тихим, но твердым. — Пожалуйста... Подари мне лучший первый раз. И в этот момент Драко осознал всю чудовищность и величие задачи. Это был не просто секс. Это было обязательство. Ему предстояло не просто лишить ее невинности, а подарить такое, что останется в ее памяти навсегда. — Не волнуйся, милая, — его голос внезапно обрел ту бархатную, обволакивающую мягкость, что способна была усыпить бдительность даже у нее. — Просто ляг. Она послушно опустилась на скользящие холодные шелковые простыни, ее школьная форма казалась грубым и неуместным пятном на этой алтаре вынужденной страсти. Он переместился на кровать, опустившись на колени рядом с ней. Пальцы его медленно, почти задумчиво, начали расстегивать пуговицы на своей собственной рубашке. — Пожалуй, одежда будет только мешать, — его голос прозвучал не приказом, а предложением. — Сними блузку. Она кивнула, но ее пальцы дрожали, беспомощно скользя по мелким пуговицам. Он заметил эту неуверенность. — Давай я, — его руки мягко, но решительно перехватили ее дрожащие кисти, отстранив их. — Не бойся. — Они... они небольшого размера, — прошептала она, стыдливо отворачиваясь и зажмуриваясь, словно пытаясь исчезнуть. Пуговицы одна за другой поддались его уверенным движениям. Ткань расступилась, обнажив тонкие ключицы и изящный бюстгальтер из тонкой сетки, под которым четко проступали напряженные, будто две спелые ягоды, соски. Он замер на мгновение, его взгляд стал пристальным, почти пьющим ее образ. — Они идеальны, Гермиона, — выдохнул он, и его губы коснулись участка нежной кожи у самой кромки кружевного лифа. Из ее груди вырвался тихий, сдавленный стон, смесь стыда и неожиданного удовольствия. — А теперь... просто доверься мне, — он снова заговорил, его бархатный голос действовал усыпляюще. Его ладонь легла ей на живот, плоский и напряженный, ощутив каждый её вздох. Он опустился рядом на бок, поддерживая голову рукой, и его взгляд не отрывался от ее лица, выискивая в нем малейшие признаки страха или согласия. Малфой не спешил, его движения были плавными и выверенными. Ладонь, лежащая на ее животе, начала медленно, почти гипнотически, двигаться по кругу, растопляя ледяные зажимы страха. — Расслабься, — его шепот был горячим у самого уха. — Я не причиню тебе боли. Я подготовлю тебя. Его пальцы скользнули ниже, к краю ее юбки, и плавно задрали ее, обнажая бедра и простое хлопковое белье. Кончиками пальцев он провел по внутренней стороне бедер, заставив вздрогнуть и непроизвольно раздвинуть ноги шире. — Вот так, — одобрительно прошептал он, задерживаясь у самого края ткани. — Ты уже такая мокрая, Гермиона. И это была правда. От его прикосновений, от низкого бархатного голоса, от всей этой нереальной, порочной ситуации ее тело отзывалось с унизительной, животной откровенностью. Тонкая ткань трусиков уже пропиталась влагой, став мокрой и липкой. Он с наслаждением провел пальцем по всей длине ее щели сквозь ткань, ощущая, как она пульсирует и сжимается в ответ. — Мерлин, — выдохнул он с искренним изумлением, смачивая пальцы в ее обильной сладости. — Ты вся течешь для меня. Он отодвинул влажную ткань в сторону, обнажая ее полностью. Ее розовая, налитая и абсолютно мокрая плоть сжалась от прохладного воздуха. Драко смотрел на нее, как на самое прекрасное зрелище в своей жизни. — Сейчас я растяну тебя, — его голос стал низким и властным. — Чтобы войти в тебя было легче. Он начал с одного пальца, медленно и нежно погружая его в ее обжигающе горячую, бархатистую глубину. Она резко вдохнула, но боли не было, лишь чувство наполненности, заставляющее ее бедра непроизвольно выгибаться навстречу. — Ты принимаешь его так жадно, — он не сводил с ее лица глаз, наблюдая, как закатываются ее зрачки от наслаждения. — Готовься принять еще. Он добавил второй палец, двигаясь еще медленнее, позволяя ее телу адаптироваться, растягивая нежные, упругие стенки. Его пальцы двигались внутри нее с умелым ритмом, то раздвигаясь, то сходясь, тщательно подготавливая каждый сантиметр ее тугого прохода. Она уже не могла сдерживать стонов. Ее бедра сами двигались в такт его пальцам, ее сок обильно смачивал его руку, заливая их тела и простыни сладким, мускусным ароматом. — Еще немного, — подбадривал он ее, чувствуя, как ее внутренности начинают трепетно сжиматься вокруг его пальцев. — Ты почти готова принять меня всего. Вся такая тесная и мокрая... Идеальная. Он плавно переместился над ней, заслонив своим телом мерцающий свет в комнате. Его тень накрыла ее, и в воздухе повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь их учащенным дыханием. — Будет больно? — ее голос прозвучал тихо и неуверенно. Уголок его губ дрогнул в легкой, почти невесомой улыбке. —Честно? Не знаю, малышка. Я, как-то разумеется, никогда не был по эту сторону баррикады, — он мягко поправил выбившуюся прядь ее волос, касание было неожиданно нежным. — Но, насколько мне известно, никто из моих... партнерш не жаловался. Можешь потом поделиться впечатлениями, для полноты статистики. Он начал медленное, неотвратимое движение. Гермиона зажмурилась, ее пальцы впились в шелк простыней, все ее тело напряглось в ожидании боли. Но вместо резкого прорыва было лишь нарастающее давление, тугое, почти невыносимое растяжение, заставляющее ее дыхание прерываться. И тут его голос, низкий и властный, прорезал воздух: — Смотри на меня, Грейнджер. Ее веки дрогнули. Она упрямо продолжала смотреть в потолок, пытаясь уйти в себя, отстраниться от происходящего. — Я сказал, смотри мне в глаза, — повторил он, и в его тоне не было места неповиновению. Ее взгляд медленно, будто против собственной воли, опустился и встретился с его пронзительными серыми глазами. В них не было насмешки или злобы, лишь концентрация, темная, почти животная интенсивность, и странная, непонятная ей нежность. В тот миг, когда их взгляды сцепились, он вошел в нее окончательно. Боль была острой, но короткой, словно вспышка, и тут же сменилась странным, оглушающим чувством полноты. Он замер, давая ей привыкнуть, не отрывая взгляда. Она видела, как в его глазах отразилась ее собственная боль, удивление, а затем робкое, нарастающее осознание чего-то нового. Он начал двигаться медленнее, почти с благоговением, каждый толчок заставлял ее все глубже чувствовать его внутри. Боль отступала, уступая место новым, незнакомым ощущениям. Ее тело, сначала скованное, начало постепенно отвечать ему, подстраиваться под его ритм. А он все не отпускал ее взгляд, словно это была единственная нить, связывающая их в этом безумном действе, заставляя ее быть здесь и сейчас, с ним, разделяя каждый вздох, каждый стон, каждое непроизвольное движение. Последние ритмичные толчки Драко стали глубже, но плавнее, пока он не замер в ней полностью, его тело на мгновение обмякло над ней, тяжелое и теплое. Тихий, сдавленный стон вырвался из его груди, и он опустил голову ей на плечо, его дыхание было горячим и неровным. Не говоря ни слова, он протянул руку к тумбочке, где, как по волшебству, оказалась сложенная шелковая салфетка. Он воспользовался ей, а потом отложил и снова лег рядом, не обнимая ее, но и не отдаляясь. Его взгляд был прикован к резным узорам на балдахине кровати. В комнате повисла тишина, густая и звонкая, нарушаемая только их успокаивающимся дыханием. Не было ни восторженных возгласов, ни слов разочарования. Было лишь молчаливое, обоюдное признание того, что случилось. Боль ушла, сменившись глубокой, почти ленивой удовлетворенностью, разливавшейся теплой волной по ее телу. Ее мышцы были расслаблены, разум непривычно пуст и спокоен. Она не испытала головокружительного оргазма, но и не чувствовала себя использованной или обманутой. Была странная, зыбкая уверенность в том, что все было... правильно. Так, как должно было быть в этих безумных обстоятельствах. Он сдержал слово. Подарил не боль и унижение, а щемящую, непривычную нежность. Она повернула голову и посмотрела на его профиль. Он чувствовал ее взгляд, но не оборачивался. Они лежали так в тишине, два заклятых врага, связанные теперь постыдно приятной тайной, слушая, как за стенами их временной тюрьмы тикают последние секунды отпущенного им часа. — Драко, — её голос прозвучал тихо, но чётко. — Что именно было написано в той записке? Он на мгновение задержал взгляд на смятом клочке пергамента, скомканный в тугой, безразличный шарик. — Неважно, — его голос был плоским, лишённым эмоций. — Комната вот-вот исчезнет. Одевайся. Разве ты хочешь предстать перед всеми без юбки? Он уже натягивал свои брюки, движения были резкими, отточенными, отгороженными. Гермиона, всё ещё чувствуя слабость в ногах, потянулась к своей блузке. Воздух вокруг них начал мерцать, края комнаты теряли чёткость. — Ты... ты всем расскажешь? — спросила она, и в её голосе прозвучала уязвимость, которую она тут же возненавидела. Он резко обернулся, застёгивая манжеты. В его холодных глазах вспыхнула знакомая старая насмешка. — Что я переспал с грязнокровкой? — он фыркнул, и его губы искривились в язвительной усмешке. — Не стоит благодарности, Грейнджер. С этими словами комната дрогнула и растворилась, выбросив их обратно в шум и свет гостиной Слизерина, где их исчезновение и последующее появление едва не свело с ума Рона Уизли. — Мерлин, ты вернулась! — Рон, бледный от переживаний, чуть не сбил её с ног в порыве объятий. — Где ты была? Что это был за фант? Этот хорёк тебя не тронул? — он лихорадочно оглядывал её, словно ища синяки. Гермиона растерянно смотрела поверх его плеча. Её взгляд поймал спину Драко, уже отдаляющуюся в сторону выхода. Он уходил под руку с Забини, его осанка была безупречно холодной и отстранённой. Пальцы сами разжали комок бумаги, который она неосознанно сжимала в ладони. Она торопливо разгладила скомканный листок. «Сделай со мной то, о чём давно желаешь». Сердце ёкнуло. Что-то щемящее и острое, смесь ярости, стыда и странного торжества, поднялось у неё в груди. Она сделала шаг вперёд, вырвавшись из объятий Рона, и её голос, дрогнувший, но громкий, разрезал гул гостиной: — Малфой! Он замер, медленно обернувшись. Его лицо было маской высокомерного безразличия, но в глазах, бросивших на неё тяжёлый взгляд, читалось напряжённое ожидание. — Делюсь впечатлениями, — выпалила она, с вызовом сжимая в руке злополучную записку. — Это было... превосходно. В гостиной повисла оглушительная тишина. Рон застыл с открытым ртом. Забини поднял бровь. А на лице Драко Малфоя, всего на долю секунды, промелькнуло нечто совершенно неуловимое, что-то между шоком, яростью и... смущённым, диким удовлетворением. Затем его привычная маска снова скользнула на место. — Мечтать не вредно, Грейнджер, — бросил он ледяным тоном. — Но не стоит выдавать желаемое за действительное, — это прозвучало как последнее, уничижительное напутствие, прежде чем он растворился в толпе, оставив ее стоять с комом бумаги в руке и с пылающими щеками.