Конец

Я не боюсь смерти. Нет, серьёзно — что это вообще за цирк: уходить в закат с опухолью в животе, как заштатный клоун с несварением? Меня рвёт кровью, смех выходит с хрипом, зубы стучат. Я смеюсь, и кашель рвёт меня на части. Слюна с розовыми вкраплениями ложится на подушку. Она жёлтая от пота, пахнет сыростью и старыми вонючими перьями. Я переворачиваюсь — и чувствую, как позвонки скребут по матрасу, будто скелет решил сбежать из-под кожи. Я всегда был сторонником яркого ухода. Ну, знаешь — с хлопушками, трупами и паникой. А теперь... лежу, как тухлое яйцо на солнышке! Ты знаешь, что смешно? Иногда я слышу, как крысы шуршат в вентиляции. Не просто бегают туда-сюда, не просто царапают коготками по металлу — а шепчутся. Они там… говорят о тебе. Ты им тоже снишься, Бэтси. Даже крысам. Особенно им. Однажды одна из них пролезла в палату. Я даже не дёрнулся. Смотрел, как она остановилась возле койки, подняла мордочку и, клянусь, кивнула. Может, я выгляжу уже не как человек, а как мусорное ведро — и крысы приняли меня за своего? Они — мои новые соседи. Смешно, что я больше не могу встать и прогнать их. Они садятся на моё тело. Серьёзно, Бэтс! Сначала осторожно — лапкой на бедро, потом второй. Ощущения? Как тёплая лапша. Я не дёргаюсь, пусть сидят. Пусть сидят, пусть исследуют, пусть шуршат своими крошечными лапками по моим костям, по провалам кожи, по чёрным пятнам, которые когда-то были грудной клеткой. Им тут уютно. Я — горячая, парящая платформа, персональный остров разложения. Да и что я с ними сделаю? Плевок? Смешно. В меня трубку вставили. Я срать-то теперь не могу без помощи — разве что на мораль. Однажды другая полезла ближе к лицу. Я выдохнул ей в морду. Смешно было. Она попятилась, зашипела и обделалась прямо на моей щеке. О да. Вот он! Авторитет! Если даже крысы срут от страха на тебя — значит, ты всё ещё в игре и теперь мой единственный зритель — потолок. С облущенной краской и чернильным пятном, которое очень напоминает тебя, если долго не моргать. Я иногда с ним разговариваю. С потолком, не с тобой. Потолок молчит — и это делает его лучшим собеседником, чем 90% докторов, которые пытались мне объяснить, как и где я умру. Угадай, что? Я уже это знаю. Я умру в одиночестве. Я не буду держать чью-то руку. Мне не скажут "ты был хорошим человеком", потому что — спойлер — я не был и не пытался. Я умру в комнате, где стены пахнут мочой и хлоркой, где даже клопы больше не хотят откладывать яйца. Я умру без финальной катсцены с крупным планом и фразой, которая потом станет мемом в сети. Я сдохну без прощаний. Три дня назад я пытался устроить себе маленький праздник — сбежал из палаты, проковылял до прачечной, сел в корзину для грязного белья. Хотел сделать эффектное появление. «Та-дааа!» — клоун из-под носков и засранных халатов. Немного сюрреализма в серые дни Аркхэма. Никаких взрывов, разумеется, всё-таки я теперь не террорист, я — болен. Тогда у меня ещё были силы. Еле-еле, но были. Ноги дрожали, как у новорождённого телёнка, но упрямо несли меня в сторону северного блока. Я прятался в бельевой корзине почти полчаса, дыша через старую простыню, которая, клянусь, пахла дерьмом. Сидел, сдерживал кашель, вытирал слёзы от сдавленного хохота. Представлял лица санитаров, когда я выскочу: бледные, в шоке, и полной уверенностью, что я воскрес. Просто старый добрый Джокер — жив, весел и теперь в запахе тухлого нижнего белья. Но… меня нашли раньше. Меня нашли через пятнадцать минут без сознания. Очнулся уже в палате, под завывание медоборудования. Кто-то держал меня за запястье в перчатке. Наверное, медик, или санитар, или просто очередной мямля в медицинской маске. Но на секунду — на один гнилой, абсурдный момент — я притворился. Притворился, что это ты. Я хотел, чтобы это была твоя рука. Я хотел, чтобы именно ты почувствовал, как слабый пульс дергается под пальцами, как будто внутри ещё тлеет искра. Чтобы на секунду поверил, что можно что-то сделать. Как наивно, а? Я умираю, Брюс. И ты знаешь, что самое смешное? Мне становится… жалко. Не себя. О нет, я бы себя ни за что не пожалел (я бы разорвал себя на части). Мне жаль… всех остальных. Харли, к примеру. Да, да, да — вот сюрприз. Может, где-то она сейчас красит губы в этой своей золотистой тряпке, вечно растянутой. Может, ставит музыку. Может, смеётся над очередным идиотом, который думает, что может её «исправить». Может, целует кого-то. Может, наконец, не думает обо мне. И правильно делает. Жаль, что прежде её любовь была сильнее моей ярости. Я ужасный человек, Брюс. Человек ли — вот в чём вопрос, и если быть честным, я давно уже не уверен, может, никогда и не был, потому что слишком многое внутри меня с самого начала не складывалось как у остальных, и я чувствовал это. Фальшь... Я пытался стать кем-то — не хорошим, нет, это никогда не входило в план, потому что вся эта ерунда про героизм, жертву, благородство — она всегда казалась мне чем-то далеким, как будто из другого мира, где люди действительно способны быть лучше, чем они есть, а мне это было чуждо с самого начала, и всё, что я хотел — это быть, хоть немного, хоть иногда, хоть один раз, настоящим. Пусть даже на один день, на один час, чтобы не пришлось лгать, потому что лгать — это всё, что я умею. Это то, на чём построена моя жизнь, каждый жест, каждое слово, каждое "ха-ха", которое я выталкивал из себя — всё это было ложью натянутой. И знаешь, я почти готов был всё это выложить во время наших свиданий. Да-да, тех самых. Сказать, как есть. Но потом я подумал…а вдруг ты поверишь? А вдруг ты действительно скажешь: Я тебя понимаю. И мне, бедняге, придётся жить с этим. Вот уж ужас, от которого не спастись! Я знаю, ты всё ещё веришь, что где-то под этим слоем ужаса, под тонкими костями, под дикой манией величия, под цветастым костюмом, есть что-то человеческое. Ты так отчаянно хотел это найти. Но…там пусто, Брюс, честно. Пусто и холодно. Мне так холодно, Брюс. Господи, как же холодно. Я не чувствую пальцев, не чувствую ног. Я бы поклялся, что они больше не принадлежат мне. Неужели за окном идёт снег? Может он ложится на решётки, на бетон, на окна с ржавыми рамами. Я пытаюсь поднять руки, но пальцы не слушаются. Они стали чужими, вялыми, словно давно решили, что я им больше не хозяин. Они будто не мои. Я тянусь к стене, к окну, через которое почти ничего не видно. Сначала я касаюсь стены, потом медленно ползу выше, выше, выше. На щёки ложится морозный ветерок. Он просочился сквозь щели в окне и дотронулся до моей кожи. Я замираю и стою весь в этой снежной тишине. Только я и белый мир за стеклом. Там люди спешат. Женщина тащит ребёнка через тротуар. Мужик ругается, потому что автобус не пришёл. Дети лепят косого снеговика с одним глазом. Он — король их мира, такой же нелепый. Как же странно, что всё это продолжается. Что где-то там идут люди, едят, говорят, смеются, ругаются, любят, живут. Живут, Бэтс! Ты понимаешь? Я — вот. Я — почти мертвец, а они всё ходят по своим магазинам, щелкают своими телефонами, переживают из-за недоваренной пасты или просроченного кредита. Я ненавижу их маленькие, жалкие, никчёмные жизни! Я ненавижу, как они боятся умереть, но живут, как будто им это не грозит. И если бы у меня был ещё один день, я бы напомнил им, что всё это — хрупкое, что всё это — заканчивается, что трагедия — это жизнь. Жизнь! Она несётся ко мне в чёрных доспехах. Ты, Бэтс. Ты — и есть эта жизнь. Ты! Моя жизнь! Ха-ха! Какая ирония, да? Жизнь приходит ко мне в виде человека, который ночами бьёт людей по зубам и называет это «правосудием». О, Брюс, если б я мог встать, я бы тебе поаплодировал. Медленно, театрально, как положено, но мои ладони уже не слушаются. Они теперь деревяшки. Хлоп-хлоп — вот так это звучало бы. Похоронный марш из двух тухлых ударов. И теперь смотри на меня, Бэтс. Ну же. Смотри! Я твой собственный музейный экспонат, твоя вечная ошибка, твой главный грех, лежащий тут и расползающийся по подушке. Ха… давай, не отводи глаз. Мне нравится это чувство — будто я раздеваюсь прямо перед тобой. Каждая кость, каждое ребро, вылезающее из-под кожи, — моя пошлая исповедь. Я оголяю себя. Это самый грязный стриптиз, какой только может быть в твоей жизни. Ха-ха… чёрт... Я хотел встретить тебя с фейерверками, с издёвками, с криками санитаров… а встречаю тебя хрипом и мокрой простынёй. Какой из меня клоун? Знаешь, иногда я думаю, что всё это было зря. Не смейся, я серьёзно. Может, я и правда всё это время гнался за пустотой. Может, я просто хотел быть для тебя… кем-то важным. Чёрт, как же глупо это звучит даже у меня в голове. Как же глупо, Господи... —Джокер? Я моргаю. Имя звучит, как пощёчина. Моё имя. Моё проклятое имя, которым меня заклеймили, как скотину. Ты произнёс его так спокойно, будто мы встретились в магазине у кассы. Будто я не лежу здесь, умирая... Я хочу засмеяться. Хочу вскочить, вытянуть руки в сторону, крикнуть: «Та-дааа! Вот он я, твой клоун, твой враг, твой прямоходящий цирк уродов!» Но выходит только кашель. Кашель, который пахнет ржавчиной и чем-то сладким, тухлым. — Брюс… — вырывается шёпотом. Чёрт, я не должен был этого говорить. Слово просочилось, как одна из тех крыс через дыру в стене. Я прикусываю губу, кровь солёная. — Ну здравствуй, — наконец ухмыляюсь. Губы растягиваются, хоть и дрожат, зубы розовые от крови. — Пришёл посмотреть на мой последний номер? Ты стоишь в дверях, молчишь, и это молчание бъёт сильнее любого удара. Твои глаза — два прожектора, в которых я застрял. И я, ха, я должен что-то сказать, ведь эта тишина убивает быстрее болезни. — Что ж… билеты распроданы, публика в восторге, финальный акт начинается. — Я машу рукой, дрожащей, как у старого алкоголика, но стараюсь, будто это театральный жест. — Видишь, даже сцена подготовлена: белые простыни, запах хлорки, аплодисменты медоборудования. Всё идеально, Бэтс! Я улыбаюсь шире, но чувствую, как в уголках губ рвётся кожа и я замолкаю. Секунду просто смотрю на тебя. Смешно… я ведь впервые за столько лет смотрю на тебя не через слой грима. Просто смотрю. И внутри что-то ноет, мерзко, противно, как будто я почти жалею, что всё это так заканчивается. — Ну? — шепчу. — Ты хоть раз скажешь, что был рад увидеть меня? Я пытаюсь осмеять эту боль, прикрыть её, но мне не удаётся. Голос дрожит, но я не могу остановиться. Слишком много в нем боли, и я пытаюсь выдавить хоть что-то — хоть какой-то ответ, но ты продолжаешь молчать. Ты стоишь там, как каменная статуя, не двигаясь, не показывая ни малейшего признака того, что твои чувства могут быть чем-то больше, чем просто пустым наблюдением. И вдруг... твой голос. Он тихий, ровный, как гробовая тишина. Слово, как камень, разбивает мой трепещущий мир. Простое слово. —Рад. Оно звучит как удар в живот. Как осознание того, что меня больше нет. Всё, что я хотел, всё, что я ждал, — оно просто уходит, как поток воды, который унесёт даже самую прочную скалу. Ты не любишь эти откровения. Ты не любишь этого. Но просто сказал... да. И вот теперь я чувствую, как внутри меня что-то ломается. Я больше не смеюсь, Брюс. Я почти не слышу себя, когда говорю. И в то же время, я понимаю, что это "рад" — именно то, что я ждал. Не в том смысле, что я хотел этого, а в том, что я всегда знал, как ты ответишь. О, я всегда знал, что ты чертовски безумен, Бэтс! Только ты и я. И я, на самом деле, уже давно не знаю, кто из нас безумнее. — Я так ненавижу тебя, — говорю я, и этот раз не лгу. Слова будто проскальзывают, как яд, и я почти чувствую, как они проникают в воздух между нами. Они как вонючий дым, который заполнил бы всю эту камеру, если бы не щели в стенах. Не знаю, почему я продолжаю это говорить. Может, потому что это — последнее, что остаётся мне. Может, потому что твоя "радость" так меня пугает, что я должен вырвать из себя хоть какое-то объяснение, хоть какое-то оправдание тому, что вообще живу. Может, я пытаюсь услышать себя, чтобы убедиться, что я ещё не совсем потерян. Я жду, что ты скажешь что-то в ответ, но ты всегда только что-то думаешь. Даже если молчишь, я чувствую твою мысль, как электрический разряд в воздухе. Твои мысли словно тени, что нависают над нами. Это начинает меня разрушать, Брюс. Я не могу больше сдерживаться. — Слушай, — продолжаю я, пытаясь контролировать голос, — может, я и правда ненавижу тебя, но мне нравится, когда ты здесь. Когда ты рядом. Потому что только тогда я могу почувствовать, что вообще живу. Ты — мой заряд! Мой последний шанс почувствовать, что я ещё в игре. Я не нуждаюсь в твоём "рад". Нет, я не хочу этого. Я не ищу твоего одобрения, Бэтс. Я же не такой... Я дышу, чувствую, как воздух греет мои лёгкие, но это не спасает. Это не даёт мне сил. И я понимаю, что уже давно потерялся в этом лабиринте. Так тяжело, что хочется кричать. Так тяжело слышать своё имя... —Джей. Только одно слово, и оно сваливает меня с ног. Дважды. Моё имя. Как будто ты понимаешь, что стоишь не перед врагом, не перед чудовищем. Ты выговариваешь его тихо, с каким-то... жалостью, что ли? Это не ты. Ты не называешь меня "Джей". Ты не даёшь мне шанс на это, Брюс! Я задерживаю дыхание. Ты продолжишь? Скажешь что-то ещё? Я не понимаю, что делать с этим. Моё сердце не хочет, чтобы ты уходил, но оно тоже не может избавиться от той боли, что ты оставил. Не может понять, что ты на самом деле со мной. А потом ты говоришь снова. — Я знаю, что ты умираешь, Джей. Эти слова пробиваются сквозь меня, как нож, не втыкающийся, а распарывающий всё на своём пути. Я... я знал. Конечно, я знал. Но слышать это от тебя — заставляет мир перевернуться. Я не могу дышать. Что-то сжимается в груди, и я, кажется, забываю, как вообще дышать. Но ведь я не могу тебе это показать. Ах, нет! Никогда. Если я покажу, что я хотя бы на секунду ослаб, ты одержишь победу. А победы, Бэтс, это не для тебя. Так что, вместо того чтобы позволить себе упасть в этот чертовый хаос, я собираю остатки своего чертовски ломающе-яркого смеха и, разумеется, снова неудачно пытаюсь выдавить его наружу. — Ну что, Бэтс, ты что, переживаешь? — говорю я, качая головой, и даже сам не замечаю, как голос дрожит, как нож в груди продолжает рвать всё внутри. — Ты что, за меня волнуешься? Я тебе нравлюсь, да? Ну, ты ведь так говорил, когда меня ловил — как же это было мило, будто мы с тобой на свидании. Хм, не забудь держать мою руку, когда я буду подыхать. Я, конечно, не нуждаюсь в спасении, но если ты всё-таки хочешь мне помочь, так я всегда рад примкнуть к вашему клубу «покажем-немного-сострадания». Я знаю, как это выглядит. Слишком много шума, слишком много ярких слов. Но когда ты не можешь быть слабым, ты становишься этим... этим ужасным клоуном. Стойким и глупым. Разрывающим, ярким и... неестественно веселым. Я держусь, потому что иначе мне не найти выхода. И вот я снова смеюсь — почти фальшиво. Стараюсь контролировать этот смех, как будто он должен быть таким, а не другим. Тщетно. — Умираю, да? — повторяю, с горечью в голосе. — Что ж, это ведь всего лишь ещё один способ уйти красиво. Смерть на манеже! Скулы напряжены, будто их сжали невидимые тиски, и я вдруг замечаю, что изо всех сил пытаюсь встать, чтобы ты обратил на меня внимание, чтобы увидел моё старание. Встаю, и эта боль, она пронзает всё тело, словно дикий зверь, вырывающийся наружу. Она кажется такой необузданной, такой неуправляемой. Но что мне ещё остаётся? Ведь я обожаю боль, Бэтс! Чёрт, как я её обожаю. Всё это мучительное восхищение. Ты понимаешь, она же как наркотик. С каждым её кусочком я становлюсь более живым, более настоящим. Она наполняет меня, как никогда не наполнили бы эти тупые игрушки и шутки. Но вот ты этого совсем не улавливаешь. Ты смотришь на меня, и вдруг что-то меняется. Что-то в тебе — в том, как ты поворачиваешь голову, как сжимаешь губы. Ты говоришь моё имя, да, да, ты повторяешь его, как будто ты сам не веришь, что я вообще ещё стою. Точно, ты начал повторять его, как мантру, как что-то, что должно ввести тебя в транс, заставить поверить, что всё это возможно, что я — не просто чертовы игры, что я не совсем мёрт. —<<Джей… Джей… Джей!» Да прекрати ты бубнеть, Бэтс! Это совсем не смешно! — вырывается из меня срывающееся, раздражённое дыхание. Я снова пытаюсь взять себя в руки, как будто эта боль, эта чертова боль, станет менее яростной, если я просто не буду обращать на неё внимания. Но ты… Ты продолжаешь. Почему ты повторяешь моё имя, Брюс? Что ты там пытаешься себе в голове выстроить? Должно быть, я тебя так разочаровал, что ты не знаешь, что делать. Но перестань уже! Ты всё-таки настоящий герой, а я... я всего лишь шут. Но ты не останавливаешься. И твой голос — всё тот же, будто ты пытаешься что-то исправить, за что-то меня упросить. Моё имя, опять и опять — «Джей… Джей… Джей!» — оно отскакивает от стен, и каждый раз оно звучит всё тише, всё… как-то не в своей тарелке. Что ты… в самом деле, Брюс? Что ты говоришь? Это не смешно! Ты что, с ума сошел? Ты… И вот тут, как в замедленной съёмке, что-то щёлкает в моей голове, как падающий кубик льда, который катится и катится, пока не замолкнет в стеклянной чашке. Я… я же на полу. Реально на полу. Это не просто игра, не какой-то фарс, в котором я пытаюсь вывернуться. Я лежу. Да, лежу, а ты, как будто это не ты, повторяешь моё имя, и меня охватывает странное чувство. Словно я — не Джокер, а просто человек... Чёрт, я совсем не могу удержаться на ногах. Ноги! — я пытаюсь их поднять, двигаю, вытягиваю, но… но они не слушаются. В голове вспыхивает яркая молния, и я начинаю осознавать. Я не чувствую ног! Как будто они просто исчезли, как что-то неважное, выброшенное за пределы этого мира. Эээээй, милые ножки, что с вами? И вот тут, между шумом в голове и беспокойным дыханием, я слышу его голос — спокойный, ровный, как всегда, несмотря на все эти чертовы игры, несмотря на то, что происходит со мной. — Не дергайся, Джей. Я сейчас аккуратно подниму тебя, — говорит он, и его слова звучат почти как… обещание. Не я же обещал, что он меня поймает...Чёрт, как он всегда находит эти слова. Он, как в своей привычной манере, даже не пытается скрыть этого своего беспокойства. И вот его руки подхватывают меня, так нежно, как будто он сам боится, что я разобьюсь. Я пытаюсь что-то ответить, но вместо этого просто пыхчу, словно резинка, что вот-вот лопнет. — Держись, — добавляет он, чуть напряжённо. — Доведу тебя до койки. Всё будет хорошо. Я не знаю, что меня пугает больше — его тактичность или эта помощь, которую я совсем не ждал. Словно я вдруг стал не просто шутом, а чем-то… нужным. В его руках я ощущаю себя как маленькая игрушка, которую он нежно кладёт на кровать, так аккуратно, как только он умеет. Не понимаю, почему меня это так пугает. Это... не по плану. Не так, как я себе представлял. Но вот он реально стоит рядом, немного напряжённый, и вдруг начинает говорить. Не как всегда, с этим холодным, расчётливым тоном. Нет, сейчас его голос какой-то другой. Он не кричит, не осуждает. В его словах есть что-то мягкое, что-то почти человечное. Я... я даже не могу понять, что он хочет этим сказать Он говорит о Харли, об этом городе, о Готэме, как если бы это было не просто место для наших игр. Он говорит о Джеймсе Гордоне, о том, как тот до сих пор верит, что может изменить этот мир, с каждым разом тоня в том же болоте. И вдруг он упоминает этих маленьких, красочных детишек, которые носят костюмы супергероев. Словно все эти дети, с их яркими костюмами и нелепыми идеями, стали для него чем-то личным. Это не просто шутки для него. Я даже не ожидал, что он будет говорить о них всерьёз. Эти маленькие искорки надежды, которые он всегда сжигал на своём пути, теперь вдруг становятся частью его размышлений. Он болтает без умолку, и я ощущаю, как каждый его новый вздох теряет свою привычную силу. Он как-то подрагивает, как будто старается держать себя в руках, но этого явно не хватает. — Ты что, Бэтс, распизделся? — я не выдерживаю, и это вырывается из меня, даже не осознаю, как. Как-то слишком много слов, слишком много невообразимых связок в этом бреде. Да ладно, эти дети, эти костюмчики… Я не могу понять, что происходит. Слишком много всего, слишком много невидимой боли, которую он пытается скрыть за этими словами. В моей же голове, как всегда, кипит. Бэтс, ты опять меня сбиваешь с курса. Как тебе удаётся каждый раз, каждый чёртов раз вытаскивать меня из моей роли? Почему ты все время повторяешь моё имя? Чёрт возьми, Брюс, зачем? — Да ладно, хватит уже, — прошептал я, и мой голос оборвался в какой-то нелепой попытке хоть немного успокоить себя. Но слова были пустыми, как и вся эта игра, в которую я продолжаю играть. Я знал, что не могу прекратить. Я чувствовал, как смерть близка, как она уже касалась меня своими холодными пальцами, но продолжал бороться. Почему? Почему, чёрт возьми, я должен бороться за эту жизнь, если я сам уже не верю в неё? Вдохи становились всё труднее, и я с трудом приподнимался на руках, пытаясь найти силы в этом теле, которое уже не подчинялось мне. Моё дыхание хрипло рвалось, оно не находило места в груди, будто там не хватало воздуха. Всё тело сжалось от боли, и в голове пронеслось лишь одно чувство: «Это конец». Это конец меня, Джокера, и всё, что останется — только тень от того, что было. Я опустил глаза и, кажется, не смог даже разглядеть свои руки. Они казались не моими. Легко мог бы сказать, что они чужие, как и весь мир вокруг. Только ты, Брюс, ты всё ещё здесь. Твоя рука чуть дрогнула, ты протянул её ко мне, и это было так... привычно. Как когда-то много лет назад, когда мы стояли под ледяным дождём, и ты, возможно, даже думал, что сможешь меня спасти. Тогда я был просто одурелым маньяком, который ещё не знал, как стать тем, кем стал. А ты уже был моим самым любимым врагом. Мы начали, когда были молоды, когда между нами не было барьеров. Мы боролись, не зная, что это было на самом деле. Ты хотел меня поймать. Я хотел тебя уничтожить. Мы были вдвоём в этом безумном мире, а теперь вот мы здесь — почти на пороге конца. И ты, Бэтс, ты так устал. Я снова пытался подняться. Я хотел кричать, хотел, чтобы ты отстал. Чтобы ты убрал эту руку, чтобы ты ушёл и оставил меня умирать в одиночестве. Моё сердце билось всё медленнее, а я... я чувствовал, как всё вокруг меня становится всё тише. Мысль, что эта история заканчивается, что мы оба больше не будем частью этого мира, охватывала меня с холодной, неумолимой скоростью. Твои губы дрожали...Почти неразборчиво, но я слышал это, Брюс. Ты сказал, как если бы для тебя это было нелегко, как если бы каждое слово разрывалось на куски, но ты всё равно выдавил это: — Не смогу жить без тебя, Джей. Эти слова прокололи меня, словно тёплая игла вонзилась в сердце. Я замер, не понимая, что происходит. Это был момент, когда всё перевернулось. Это был момент, когда мир перестал иметь значение, когда я понял, что вся эта игра, вся эта война, которую мы вели... она всё-таки была для тебя чем-то важным. И вот тогда ты сделал то, чего я не ожидал. Твои руки, сильные и уверенные, медленно потянулись к маске. Ты снял её, и этот жест был таким... извиняющимся, что я почувствовал, как в груди у меня всё сжалось до размеров семечки. Твоё лицо... Оно было уставшим. Глаза, полные лет, полные переживаний. Ты не выглядишь как герой, Брюс. Нет, теперь ты выглядишь, как мой герой. Я чувствую, как мурашки бегают по коже, и не могу отвести взгляда от твоего лица. И я, наверное, с ума сошёл, потому что единственное, о чём я теперь думаю — это о твоём прекрасном лице. Я вдруг выдохнул, хотя всё внутри меня было тесно, как в клетке, но эти слова всё-таки вырвались: — Брюс... Выведи меня на улицу. Твои глаза встретились с моими, и я знал, что ты видел в них не только последнюю искру безумия, но и ту же самую истину, которую мы оба пытались скрыть так долго. Ты не сказал ни слова, просто наклонился, и я ощутил, как твои руки обвили меня, как бы осторожно, как будто я был самым хрупким существом на свете. Я знал, что ты боишься. Боишься признания. И всё равно ты несёшь меня через Аркхэм, мимо камер, мимо этих стен, которые были моим домом, моей тюрьмой, моими кошмарами. Я чувствовал, как под твоими руками всё тело отказывается слушаться, как каменная тяжесть накрывает меня с головой. Я мог бы смеяться, когда чувствовал, как мы проходим мимо смутных фигур, которые выглядывают из-за решёток. Они висжали, Брюс. Они провожали своего Принца Преступного Мира в последний путь. Когда мы вышли на крыльцо, я почувствовал, как воздух пахнет свежестью, как холод проникает в лёгкие и заставляет кашлять, но я не могу этого сделать — потому что у меня нет сил. Белый снег обмораживал мне кожу. Ты опустил меня на землю, и я почувствовал, как снег пронзил меня, словно тысячу иголок. И всё вокруг, и ты тоже — стали частью этого безмолвного мира. Вся жизнь, вся эта сумасшедшая игра, всё это безумие... вдруг ушло. Я смотрел на тебя, и всё, что оставалось, это любоваться твоими голубыми глазами. Такие яркие, такие жёсткие, будто ты вечно держал их закрытыми от всего мира, а теперь они раскрыты — и смотрят на меня. — Я люблю тебя. _ Я люблю тебя. На улице шел белый снег. Легкие хлопья плавно опускались на землю, создавая ощущение замедленного времени, будто мир вокруг замер. Всё было тихо, лишь редкие шаги прохожих нарушали это спокойствие. Где-то вдалеке было слышно, как хлопает дверца старого автобуса, а по соседним улицам проезжали автомобили, их фары отбрасывали длинные тени на снежный покров. Время словно застыло в этом мире. По тротуару проходила женщина с собакой, маленькой, пушистой и немного неуклюжей, которая тянула поводок. Собаки всегда радовались зиме — снег был для них не чем-то холодным, а чем-то волнующим, новым. В нескольких домах за окнами горели светильники, там кто-то ужинал, другие готовились к сну. В одном доме, в маленькой кухне, кто-то громко спорил — кажется, молодая пара ругалась, что-то на тему долгов. Их голоса казались такими далекими, будто они были в другом мире. На скамейке в парке сидел мужчина, читал газету. Он не обращал внимания на двоих у крыльца, его взгляд был прикован к строкам, по которым скользил палец, выискивая новости. Когда-то он знал, что может быть что-то важное, но сейчас, похоже, ему стало всё равно. Время шло. Мимо прошла молодая пара. Девушка, смеясь, взяла парня за руку. Они не заметили, как рядом с ними появился странный силуэт — фигура мужчины в костюме, который держал на руках другого. В их мире это было пустяком, ничем не примечательным. На фоне уличного шума они говорили о чём-то несущественном. Всё было так, как и должно быть — жизнь продолжалась, в снегу и в уличном освещении, в повседневных разговорах и мечтах, в тех самых маленьких моментах, которые, казалось, происходили вокруг, не касаясь ничьих судьб.