Мавка и полная луна

Марфа шла лесом, а сердце так и норовило выпрыгнуть из груди — глупое, зайчишное. Полная луна висела меж ветвей, как большой бледный глаз, и светила так, что тени казались чернее смолы. А тени эти шевелились. Ее все детство пугали — и тетка, и сестры старшие. *Не ходи, Марфушка, в полнолунию, мавка утащит. Защекочет до смерти, заберет с собой в омут, в самую глухую чащу, где никто не найдет.* А она, дура, пошла. К Ваське с соседней деревни. Сидели на завалинке, целовались, он ей венок сплел — и засиделись. А идти в обход — лишних полверсты, вот и рискнула напрямки, лесом. И теперь жалела. Жалела горько. Ноги босые шлепали по прохладной траве, роса цеплялась за подол, холодными каплями обжигая щиколотки. Она почти бежала, оглядываясь через плечо чуть ли не на каждом шагу. И шептала, сама не помня какие, обрывки заговоров, что слышала от бабки-знахарки: — Не ходи за мной, не води… не я тебя звала, не мне тебя кликать… А в ушах все стоял теткин голос, сухой и колкий: *Главное — не оглядывайся. Не ищи ее глазами. Не увидит — пройдет мимо. Увидит — пропала.* Но не получалось. Взгляд сам цеплялся за каждое движение в чаще — вот мелькнуло что-то белое меж стволов? Нет, луна на березе поиграла. А вон будто бы длинные волосы мелькнули? Так и есть — папоротник зашелестел, колыхнулся от ветра, которого и нет. Она сама, сама накликала беду своим страхом, своим оглядыванием. Сама зарилась в ту сторону, куда нельзя. Уже пахло дымом из деревни, уже светлело впереди — полянка, а за ней не больше ста шагов до первых плетней. Сердце Марфы дрогнуло от слабой надежды. Она ускорила шаг, уже почти выбегая из проклятой чащи. И вдруг споткнулась. Жесткий корень под ногой? Рванулась вперед, чтобы удержать равновесие, но ногу будто дернули назад, с силой. Она грохнулась на сырую землю, больно ударившись локтем и коленом. Отдышаться не могла, сердце колотилось, перепуганное. Она попыталась подняться, но нога не слушалась — что-то тугое, гибкое и цепкое оплело лодыжку, впилось в кожу. Марфа обернулась, чтобы отцепить упрямую лозу. И замерла. Это была не лоза. Тонкий, живой побег, бледный и скользкий, тугим кольцом обвивал ее ногу, тянулся куда-то в темноту кустов. А за спиной, прямо над ухом, прозвенел смешок. Девичий, ледяной и до тошноты знакомый. Тот самый, что снится в кошмарах. Марфа рванулась, с силой выдернула ногу из цепких пут, кожа на лодыжке протестующе зажглась болью. Она отползла, поднялась, пятясь к опушке, сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. И увидела ее. Из тени старой ольхи выплыла девица. Высокая, статная, кожа бледная, будто подсвеченная изнутри лунным молоком. Темно-зеленые, как майская хвоя, волосы ниспадали до самых пят, скрывая спину и плечи, лишь спереди открывая здернутую высокую грудь и покатые бедра. Ниже пояса — та же поросль, лишь чуть светлее, отливала мхом и молодой листвой. Брови были того же изумрудного оттенка, а глаза — темные, глубокие, как лесные омуты. — Аль понравилась я тебе, молодуха? — голос мавки звучал как шелест листвы и звон ручья, холодный и насмешливый. Марфа, завороженная, кивнула, сама не понимая, что творит. Красота мавки была неземной, тянущей в омут. Та усмехнулась, делая шаг вперед. Марфа отступила, но споткнулась о кочку. — Глупая ты, глупая, — мавка приблизилась, и Марфу обдало холодом, будто от осенней воды, и запахом мокрых трав, ивовой коры и ночных цветов. — Забыла, что в лес ходить — себя губить? Что схватить могут да защекотать? Марфа рванулась бежать. И в тот же миг из темноты, будто живые змеи, метнулись пряди темно-зеленых волос. Они обвили ее ноги выше колен, сплелись тугим узлом, повалив на влажную землю. Марфа упала в кусты мокрой малины, перевернулась на живот, пытаясь ползти к деревне, тянулась руками к огонькам… Но волосы настигли и ее руки, оплели запястья, стянули за спину с такой силой, что кости хрустнули. Холодная тяжесть опустилась ей на спину. Цепкие пальцы с длинными ногтями тут же залезли под поневу и рубаху, коснулись обнаженной спины. Марфа вздрогнула от ледяного прикосновения. Пальцы поползли выше, к подмышкам. Марфа, предчувствуя ужасное, зажмурилась. Первое же прикосновение к нежному месту заставило ее взвизгнуть и дернуться в путах. Хохот, дикий и неуправляемый, вырвался из ее груди. Но холодная ладонь тут же намертво прилипла к ее рту, заглушая смех в горле. Пахло этой ладонью ландышем и сыростью. А волосы тем временем делали свое дело. Они обвивали каждую лодыжку, каждую пяточку, разделяли пальцы на ногах и начинали шевелиться, будто щупальца, выискивая самые уязвимые места. То же самое творилось и с руками — тонкие, прочные пряди оплели каждую фалангу, не оставляя шанса пошевелиться. И началось. Щекотка. Одновременно везде — по ребрам, которые проступали под тонкой кожей, по животу, по нежной внутренней поверхности бедер. Холодные пальцы хозяйски шарили под мышками, заставляя все ее тело биться в немом, истерическом хохоте. Слезы ручьями текли по ее вискам, смешиваясь с землей. Мавка наклонилась ниже, ее зеленые волосы смешались с русыми прядями Марфы. Холодный влажный язык лизнул мочку уха, потом слегка прикусил ее. — Сладкая ты какая, — прошептала мавка прямо в ушную раковину, и ее голос звенел, как комариный писк. — Как же я рада, что ты такая дурёха, взрослых не слушаешь. Теперь ты моя. Надолго. Щекотка нарастала, становясь невыносимой, переходя в какую-то леденящую боль, смешанную с диким смехом. Марфа уже не смеялась, а стонала, захлебываясь слезами и слюной, ее тело выгибалось в бессильных судорогах в спутанных волосах, но не могло сдвинуться ни на миллиметр. Она могла только чувствовать. И ждать. Когда истерический хохот окончательно перешел в рыдания, а тело Марфы обмякло в немой слабости, волосы чуть ослабили хватку. Мавка легко подняла ее, будто пуковое дитя, подхватила под руки. Ее касание было леденящим, но невыносимо крепким. — Ну, пойдем, моя ягодка, — прошептала она на ухо, и голос ее звенел, как паутина в росе. Марфа слабо задергалась, пытаясь вырваться, но ее ноги волоклись по земле, не слушаясь. Слезы текли по грязным щекам, в горле стоял ком, а в груди выл беззвучный, животный ужас. Но мавке и этого было много. Темно-зеленые пряди снова ожили, метнулись к ее запястьям, стянули их за спиной и резко рванули вверх, заламывая руки к лопаткам. Марфа вскрикнула от боли, но тотчас же холодная ладонь снова намертво вжалась ей в рот и нос, оставляя лишь крошечную щель для воздуха. Дышать приходилось медленно, прерывисто, каждый вдох был борьбой, пахнущей ландышем и смертью. А волосы тем временем не унимались. Они ловко задрали ее испачканную рубаху до самого подбородка, обнажив грудь. Тонкие, упругие пряди туго оплели ее, сдавили, будто удавы, заставляя кожу гореть от холода и напряжения. А потом самые кончики, тонкие как паутина, принялись щекотать затвердевшие от страха соски — легкими, невыносимо чёткими круговыми движениями. Марфа забилась в немой истерике, слезы хлестали из глаз, но все ее существо парализовал этот двойной ужас — нарастающая, щекочущая пытка и осознание пути. Сквозь мутную пелену слез она видела, как мелькают стволы, как знакомые тропинки остаются позади, а впереди — все более глухая, темная чаща. Тот самый омут, про который шептались у печи долгими зимними вечерами. Мавка неспешно тащила ее все дальше от дома, от света, от людей. И все это время она не умолкала, ее шепот лился прямо в ухо, холодный и влажный: — Какая же ты ладная… Сладкая… Как медок… Как же ты мне приглянулась, глупенькая… Как же я рада, что высмотрела тебя, что дождалась… Никто тебя здесь не найдет. Никто не услышит. Ты теперь моя. Совсем моя. Ее слова впивались в сознание острее, чем ледяные пальцы. И с каждой секундой, с каждым шагом вглубь леса, тускнела последняя искра надежды в Марфушиной груди. Оставался только всепоглощающий, щекотный ужас и леденящий шепот, сулящий вечность в холодных, цепких объятиях. Мавка протащила Марфу через последнюю стену колючего малинника, и они вышли на небольшую поляну, утопавшую в серебристом лунном свете. Воздух здесь был густым и сладким, пах диким медом, перепревшей листвой и чем-то еще, незнакомым и дурманящим. Трава под ногами оказалась неестественно мягкой и упругой, как перина. Мавка легко, будто пушинку, опустила ее на этот живой ковер. Марфа, обессиленная, могла лишь беспомощно смотреть, как темно-зеленые волосы, живые и послушные, скользят по ее телу, сдирая с нее испачканную землей рубаху, стаскивая юбку. Вскоре она осталась лежать нагой под пристальным, насмешливым взглядом тех самых темных глаз. Холодные пряди снова обвили ее запястья и лодыжки, растянув руки и ноги в стороны, будко готовя к четвертованию. Марфа замерла, застыв в ожидании новой пытки щекоткой, но мавка просто склонилась над ней. Она взяла Марфу за подбородок, ее пальцы были ледяными, и сил у Марфы вырваться не было никаких. Мавка наклонилась ниже, и ее губы, холодные и влажные, прилипли к Марфиным. Язык, упругий и шершавый, как у кошки, грубо проник в ее рот, исследуя, заполняя все пространство. Марфа стонала, пыталась отвернуть голову, но пальцы мавки держали ее недвижимо. По щекам снова текли слезы — от унижения, от страха, от этой леденящей чуждости. Мавка закончила поцелуй, чуть отстранилась, наблюдая, как рыдает ее добыча. И снова ее пальцы тронули Марфу — легко, почти нежно, пробежались по ребрам. Марфа вздрогнула, сжалась, ожидая щекотки. И не ошиблась. Легкие, паучьи прикосновения обрушились на нее со всех сторон. Пряди волос защекотали пяточки, полезли между пальцев на ногах, заставляя их судорожно сжиматься. Другие локоны скользнули по внутренней стороне бедер, к подколенным впадинам. А руки мавки, тем временем, снова сжали ее грудь, большие пальцы принялись водить по соскам, а указательные — безжалостно щекотать подмышки, самые глубинные, нежные места, куда обычно не попадал даже ветер. Марфа закричала. Кричала и смеялась одновременно, истерично, раздирая горло. — Остановитесь! Прошу! Хватит! — рыдала она, дергаясь в путах. — Хватит? — мавка рассмеялась своим холодным, колокольчиковым смехом. — Да мы еще и не начинали, глупенькая. Ее пальцы оставили измученные подмышки, скользнули вниз по животу, к тому месту, куда Марфа боялась даже подумать. Ледяное прикосновение заставило ее вздрогнуть всем телом. Пальцы мавки уверенно раздвинули ее половые губы, обнажая самое сокровенное. И в тот же миг тонкая, упругая прядь волос, живая и послушная, коснулась входа. Марфа закричала снова — уже не от щекотки, а от ужаса и дикого, непривычного ощущения. Прядь, скользкая и прохладная, медленно, но неумолимо вошла в нее, заполняя, растягивая. — Твой глупый парень с соседней деревни так явно с тобой не обращался, — мавка наклонилась, ее губы снова оказались у самого уха Марфы, а руки продолжали мять ее грудь, щекотать ребра. — И ты сама, дурёха, никогда бы себе такого не сделала. А надо, надо… Видишь, как тебе нравится? Марфа рванулась, пытаясь выбросить из себя это чужое, живое существо, но волосы лишь сильнее оплели ее конечности, пригвоздив к земле. Прядь внутри нее двигалась — то медленно и глубоко, то быстро и поверхностно, доводя до сумасшествия. Щекотка не прекращалась ни на секунду — по ногам, под мышками, по бокам. Это был хаос ощущений, смесь невыносимого унижения, щекочущей пытки и нарастающего, чуждого удовольствия, от которого хотелось выть. — Кричи, молись, зови маму, — довольно шептала мавка, входя в нее снова и снова уже двумя прядями. — Мы глубоко в лесу. Пришли тайной тропой, которую только я знаю. Никто тебя не услышит. Никогда. Марфа захлебывалась криками и рыданиями, ее тело выгибалось в немых судорогах, совершенно не принадлежа ей самой. Она была просто игрушкой в цепких, холодных руках. И с каждой секундой чаща затягивала ее все глубже, навсегда.