Признать любовь

      Лёша тихо вздохнул. Свят ведь знал, что он просто-напросто ненавидит всяческие сборища людей, если это не парад на 9 Мая или какое-либо мероприятие на день города. Тогда у него самого настроение хорошее было. А сейчас Смольный лишь с отвращением мог смотреть на то, как другие города пьют и веселятся. Ему это всё не нравилось, аж до тошноты. Его действительно мутило от всей этой музыки.       Лёша встал и направился к выходу, уже желая уйти, но нет — Новгород схватил его за руку и потянул в самый, сука, центр, где уже сидели Миша, Саша (какой же противный этот европеец), Василиса и Семён. Сам Волхов сел рядом с ним с широкой улыбкой. Ох не нравилось это Смольному, очень не нравилось. Посередине была стеклянная бутылка тёмно-зелёного цвета, видимо из-под пива.       — Итак... Кто будет крутить? — прервал повисшее молчание Смоленск хриплым от молчания голосом. В горле пересохло, лишь в поле зрения попала пепельная макушка Семёна. Новгород хлопнул его по плечу, продолжая хитро улыбаться.       — Ты, Алёшка. Крути, — ответил он, посмеиваясь в усы. Город-герой скривился, чуть помялся, но всё же раскрутил бутылку. Руки слегка дрожали, да и в целом он вёл себя нервно и агрессивно (агрессивнее чем обычно). В душе тлела надежда, что это будет хотя бы Миша, сто процентов эту пошлятину предложил именно он, других целовать совсем не хотелось. Но... Надо ж было горлышку указать на Семёна. Лёша замер.       Блять.       Просто блять.       Только этого не хватало. Волхов смотрел на него с ожиданием, как и, собственно, остальные игроки. Кроме Двинайского. Тот сам пребывал в растерянности. У Смоленска аж в горле пересохло. Мимолётно на них с ухмылкой глянул Брест, Минск или кто там ещё, сука, имеется в этой толпе из этих любителей картошки. Хотелось лишь одного — свалить подальше от этого позора.       Чтоб он, Смольный Алексей Рюрикович, защитник земель русских, ключ от Москвы, и целовал кого-то, кроме своих детей?!       "Ну нахер" — так подумал Смоленск, презрительно скривившись. Но правила игры надо соблюдать, если уж ввязался туда. В груди щемило, будто внутри чего-то перестало хватать и возникла пустота. Семён...       Лёша мотнул головой, осторожно встал и на ватных ногах подошёл ближе. Чёрт подери, было страшно.       Нет, даже не так. Пиздецки страшно.       А всё-таки...       Губы Полоцка были мягкими, тёплыми. Не хотелось отрываться, внутри что-то щекотало. Было даже приятно.       Смоленск отстранился довольно быстро и сразу плюхнулся на своё место, пождав колени к груди и пряча в них пылающее лицо. Сука-сука-сука-сука! Это был просто пиздец! Смоленск чувствовал себя подростком, коим был на Руси! Это дико смущало, хотелось просто блять по-человечески выйти на улицу и проораться, как ненормальный, пару раз долбануться головой об стену, лишь бы выгнать это ощущение лёгкости в животе и лёгкую эйфорию.       Так не должно быть.       Двинайский лишь друг.       К друзьям такого не испытывают.       Смольный готов был взорваться от переизбытка эмоций. Вспотевшие ладони липли друг к другу. По виску стекала капля пота.       Мягкое, столь пьянящее, но мимолётное прикосновение губ Семёна (их он ни с чьими не спутает) вывело его из этого состояния, переведя его в лёгкую эйфорию. Блять-блять-блять! Щеки, пришедшие было в норму, вновь вспыхнули смущённым румянцем.       Лёша вновь уткнулся лицом в колени. Стыд ему и позор!       Влюбиться...       В друга...       Это ненормально. Вроде ненормально.       Лёша не знал.       Он боялся этого чувства внутри.       А оно уже 6 веков в нём. Люди называют это любовью.       Смоленск не был уверен ни в чём, о чём он вообще думал. Если думал вообще.

***

      Вроде прошла и неделя с той злополучной вечеринки.