everest.

      

«Это как в любой зависимости — до поры до времени ты уверен, что это любовь. Ситуации меняются ровно в момент, когда осознаёшь, что просто зависим и слаб»

      Вечерний город настолько выедал глаза своими яркими огнями, что хотелось просто исчезнуть. Лучше даже закрыть глаза и провалиться в черную бездну, откуда тебя достанут через пару часов и скажут, что ты снова дома и можешь дышать полной грудью, сутулить спину, не носить противные накрахмаленные рубашки с идеально выглаженными штанинами брюк и быть просто собой.       Было паршиво и отвратительно смотреть на серые столбы, которые мелькали каждую секунду за окном автомобиля, так и хотелось отвлечь глупого водителя, чтобы он неосторожно дернул руль в сторону и автомобиль разбился на трассе, влетев, например, в любое ограждение. Тогда бы все заголовки газет кричали о страшной аварии в центре города и о трагической гибели двух людей, которые, скорее всего, имели любящую семью и счастливое будущее в таком кроваво-красном фильме, который назывался «жизнь».       Очередной красный светофор заставлял Чонгука нервно дергать ногой. Он с самого начала этой серой и противной поездки не мог найти себе места в своей же машине. Он будто чувствовал, что что-то пойдет сегодня не по его плану. На это как минимум указывал уже третий подряд запрещающий сигнал. Виски начинали стучать лишь об одной мысли, что его распорядок дня собьется на пару минут и ему придется что-то откладывать или переносить.       Стук по крыше. Начинается дождь.       — Господин Чон, — водитель в приторно белых перчатках оборачивается на мужчину, — плохие новости, — старик хмурит брови, сжимая обивку руля, даже слышно противный скрип, — пробка по четвертому километру, — Чонгук сжимает руки в кулак, будто хочет защититься от фразы, произнесенной только что, — к сожалению, опоздаем, — дворники начали работать, смахивая капли с лобового стекла в стороны.       Чонгук морщится и снова смотрит в окно. На людей, которые пытаются спрятаться от дождя, будто они полностью состоят из сахара и любой контакт с водой – смертельный. Смотрит на смешных детей в желтых дождевиках и в больших резиновых сапогах. Морщинка сама появляется чуть выше переносицы. У него все детство проходило в самой чистой одежде и любая капля грязи на рубашках – наказание. Чонгук ненавидит дождь, потому что его начищенные туфли после всегда были в разводах. Он любил видеть чистоту везде и всегда думал, что ему действительно это нравится.       — Джонас, — мужчина сглатывает, обращаясь к своему водителю, он так долго молчал, что голос выдал хрипотцу — как думаешь, — Чонгук все еще смотрит на людей под дождем – они бегают как муравьи, которым затопило их домик под землей, — смогу ли я сбежать из этой нескончаемой петли?       Старик поднимает взгляд в зеркало заднего вида, оглядывая профиль Чонгука. В глазах откровенно плещется сочувствие к парню. Он ему так напоминает младшего ребенка, что хочется обратиться неформально. Джонас молчит, настукивая некую мелодию на руле. Его пугают такие вопросы от Господина Чона.       На светофоре остается тридцать секунд до зеленого света и Чонгук замечает Его.       Парень переходит дорогу, не стараясь хоть немного прикрыться от дождя, его волосы настолько мокрые и черные-черные, будто он выбежал из душа, даже не стараясь убрать лишнюю влагу. Он в льняной рубахе, которая расстегнута на пару пуговиц и открывает вид на кулон из позолоты. Чонгук глазами облизывает его внешний вид. Ему нравится в нем все. От максимальной отрешенности, относительно глупых людишек, до тяжелого и бесчувственного взгляда.       — Джонас! — Чонгук кричит, пугая водителя настолько, что тот невольно дергается, поворачивая корпус полностью к своему Господину, — дверь, Джонас! – он дергает ручку пассажирского сиденья, — срочно дверь!       Щелчок блокирующего механизма и дверь открывается прямо на проезжей части. Мужчина бежит по шоссе, его обувь уже настолько мокрая, что он чувствует неприятное хлюпанье внутри.       На светофоре остается пятнадцать секунд. Чонгук слишком долго Его не замечал. Слишком много времени он потратил на пустой разговор с Джонасом и ненужное разглядывание людей, когда в десятке метров от него был действительно тот, кто затащит его в бездну лишь одним взглядом.       Водители громко сигналят ему, когда он оббегает машины, не обращая внимание даже на простую безопасность. Его укладка от дождя испортилась и туфли не блестят. Чонгук добегает до парня и хватает его за руку.       Они стоят на середине проезжей части. Джонас вышел из автомобиля с зонтом и быстрым шагом дошел до своего Господина. Мужчина смотрит на то, как незнакомый парень оборачивается на них. Его взгляд хмурый и непонимающий. Он вытаскивает наушник из уха, убирая его в карман джинсов. И смотрит на них. Сначала на старика, который уже накрыл их от дождя, потом на Чонгука, который за его руку держится дольше положенного. Они пересекаются взглядами, и зрачок насквозь промокшего пешехода расширяется. Он губы облизывает от капель и говорит лишь одну фразу, которую Чонгук себе на подкорку мозга готов набить чернилами у самого хорошего тату-мастера.       — Ты тоже хочешь сбежать отсюда? – тяжелый взгляд становится легче пера, — побежали, — своей рукой хватает мужчину крепче, невзначай пальцы переплетает и тянет на себя, будто подталкивая к самому спонтанному, но максимально правильному решению.       И они убегают, оставляя Джонаса с зонтом на проезжей части. Они бегут, держась за руки, будто знакомы пару лет, капли от луж пачкают брюки Чонгука, его волосы теперь такие же, как и у его нового знакомого. Старик смотрит на убегающего Господина и его губы трогает отцовская улыбка. Его Господин ненавидел дожди с самого начала их совместной работы. Ненавидел следовать не по графику и опаздывать даже на пару секунд. Он много чего ненавидел.        Сегодня Чонгук опоздал везде.       На светофоре горит зеленый уже двадцать секунд.

***

      Чонгук смотрит на то, как парень пытается поджечь сигарету, чтобы сделать затяжку и отбирает ее. Он не переносит запах сигарет в постели. Это напоминает ему об отце, который вместо разговоров о вреде курения с подростком оставил пару ожогов на руке еще несовершеннолетнего Чона и кинул пачку вишневых Мальборо ему в лицо. Чонгук больше не курил.       — Ты чего делаешь? – незнакомец переворачивается со спины на бок, пытаясь забрать свой легальный наркотик из рук Чонгука, — отдай, будь добр.       Они лежат в одной постели. Чонгук чувствует на своем бедре чужую ногу и снова слышит звонок своего телефона где-то в брюках. Он не помнит, где они. Чонгук упал в бездну не на два часа, а на позорные двое суток. Он не был у себя в компании сорок восемь часов и хотел бы там не появляться вообще, но парень, лежащий рядом, выхватывает сигарету и поджигает ее. Чонгук морщится.       — Молодому Господину не нравится запах сигарет? – парень прямо в лицо Чонгука выдыхает табачный дым и улыбается.       Красиво, сука, улыбается. Чонгук хочет сравнить его улыбку с красным цветом. У него вообще все люди ассоциируются с цветами или оттенками. Его водитель Джонас всегда был для него чем-то желтым, как солнце, от него шло тепло и какая-то наивно-детская доброта, будто ему не шестой десяток, а всего лет тридцать. Матушка для Чонгука была розоватой. Как лилия, которую срезали и она погибнет через пару дней в вазе у соседской девчонки. Правда, спустя пару лет Чон приписывал матери темно-синий цвет из-за постоянных гематом от отца.       Отец…       Определенно черный. Тот черный, который все цвета за собой поглощает, все краски мир в себя впитывает и даже капли не отдает. Его даже разбавить нельзя. Чонгук пытался – сам стал таким же. Он боится парня, который рядом с ним лежит и курит эти противные сигареты, в своей черноте испачкать.       — Возьми уже телефон, — он стряхивает пепел куда-то на пол, — ты видимо действительно кому-то настолько важен, раз тебе уже вторые сутки названивают, — незнакомец снова выдыхает дым в лицо Чонгука.       Точно красный цвет. Даже глубже, чем просто цвет. Оттенок какой-то. В голове у Чонгука крутится, но он вспомнить не может.       Алый! Как розы алые с шипами колючими, красивые мерзавки и защищаться вроде бы и могут, но все равно человек их срежет и убьет.       — Имя твое какое? – Чонгук садится на постель, пытаясь определить на слух в какой части квартиры валяются его брюки с безостановочно звонящим телефоном, — И возраст, — он сам морщится от своего вопроса.       Ответа нет. На секунду Чон думает о том, что парень в постели – его воображение. Он оборачивается и смотрит как тот тушит сигарету об запястье. И не морщится. У него даже фантомной искрой его два отвратительных шрама заболели, будто свежую рану ковырнули и спиртом залили. Чонгук видит, насколько левое запястье у паренька изуродовано. Такие красивые руки и такие ужасные шрамы. Бычок летит куда-то в сторону стены и парень рядом снова ложится на спину и смотрит в потолок.       — Мне есть 18, молодой Господин, — ему явно смешно от такого обращения, — а имя я не хочу говорить, — он переводит свой вернувшийся тяжелый взгляд на Чонгука, — так забавно, что мы хотели настолько упасть в бездну, что даже имен друг друга не узнали, — он смеется громко, запрокидывая голову, но в этом смехе слышна обида.       Телефон снова звонит. Чонгук находит брюки в конце коридора. На экране семнадцать пропущенных. Пару из них от Джонаса, а остальные от матушки. Он возвращается в спальню. Незнакомец снова курит сигарету и хочет выдохнуть дым Чону в лицо, но тот своим запястьем сигарету чужую тушит и негромко шипит от боли. Сам не понял, для чего это сделал, но желание слиться с этим существом в постели заполняет его мысли. Хочется поглотить его всего, чтобы от алого цвета осталось лишь чонгукова чернота. И улыбка. Улыбка у него очень уж красивая.       — Тэхен меня зовут, — он смотрит на краснеющее запястье Чонгука и вместо хотя бы наигранного удивления, пальцем нажимает на ожог, — Ким Тэхен, — сильнее жмет, ждет хоть какой-то реакции от него, — запомни мое имя как молитву, Чон Чонгук, — и снова смеется, откидывая испорченную сигарету куда-то в даль комнаты.       Чонгук не стесняясь своей наготы, ложится назад в постель, накрывая покрывалом лишь левую часть тела, отвечает на звонок. Запястье неприятно жжется, но в голове Чона мигает красная надпись – у нас одни шрамы на двоих, мы созданы друг для друга. Он рукой свободной от телефона зачем-то чужую руку берет, которая вся в уже заживших шрамах, и к губам подносит. Целует, сам не понимая того, что не успокаивает, а наоборот раны чужие ножом ковыряет и заново их раздражает.       — Джонас, — Чонгук после пары гудков слышит голос водителя, — Джонас, я в порядке, — в трубке его отчитывают, как ребенка, но Чон рад, даже этому, — Джонас, машина не нужна, отдохни – и сбрасывает, снова чужое запястье к губам подносит, и целует.       Тэхен смотрит на это своим взглядом, который Чонгука зацепил, таким тяжелым-тяжелым, будто тонны металлолома там, и, впервые теряется. Ему непонятно поведение этого человека. Он ему больно хотел сделать, показать, что будет назло в лицо ему курить, на ожог свежий давил, а тот его в запястье целует с такой нежностью, будто ценнее рук Тэхена ничего в мире нет.       — Молодой Господин, — он руку дергает, а Чонгук не отдает, — прекращай, — голос повышает, пугаясь тому, что вместо боли получает что-то похожее на ласку, — Чонгук! – руку выдергивает, к себе прижимает.       Будучи перед Чонгуком полностью голым, Тэхен только сейчас понимает, что душу оголять он не хочет, в одеяло кутается, спиной поворачивается к парню и смотрит в стену. Думает о том, что не должны так партнеры на одну ночь себя вести. Он даже не знает возраст Чонгука! Да какой возраст? Он вообще его не знает, просто в новостях видел его, думал обознался, когда ночью его лицо сонное разглядывал. Даже по поиску в картинках сравнил, а потом лежал и пытался понять, совершил он ошибку или нет? Хотел выгнать с утра этого наследника несчастного, но пожалел. А теперь его стена, которая строилась годами может рухнуть от пары секунд нежности.       Чужая рука ложится на него сверху, поперек талии. Тэхен видит свежий ожог, точь-в-точь как у него и жмурится. Не должно так быть! У них из общего должны быть воспоминания о сексе, но никак ни шрамы общие, ни дай бог привычки играть в спасателей, а потом пытаться найти последний парашют в горящем самолете.       — Тэхен, — Чонгук его к себе ближе пододвигает, — ты моя красная любовь, — в шею ему бубнит, рукой за запястье его берет, где этот отвратительный красный след от самых дешевых сигарет, — мы даже помечены одинаково, — Тэхен хочет уши заткнуть — нельзя ему такое слышать, он же поверит, отдаст себя полностью, готов прямо сейчас в этот омут прыгнуть, даже не зная человека, лишь бы ласка была, хоть какая, — нет, не красная, — Чонгук пальцем большим аккуратно гладит шрамы от окурков, — алая любовь, как кровь алая, — и замолкает, круговыми движениями тепло по запястью пускает.       Телефон снова звонит, и Чонгук отпускает его. Ким думает о том, что его дома уже не его крепость, ведь пустил он по ощущениям полностью безумного человека к себе. Шестое чувство по полушариям бьет – беги! Но не может. Очень ему интересно смотреть на то, что происходит в его постели.       — Матушка, я в порядке, приболел, — Чонгук снова с кем-то разговаривает, но парня уже не трогает, — нет, в офис пока не поеду, — Тэхен оборачивается не него и смотрит пытается зацепиться за что-либо, — Джонас в курсе, я его попросил отдохнуть, — они с Тэхеном пересекаются взглядом.       Телефонный звонок обрывается сразу, как Чонгук вместо тонн металла во взгляде чужом видит легкость и патоку, которая будто уже вместо крови по парню бежит. Он губы Тэхена своими ловит, целует слюняво, кусает их, стараясь, боль, которая с удовольствием граничит доставить. На свои бедра Кима сажает, ладонями ягодицы сжимает, и целует, целует, целует.       — Алая, алая, — улыбается между поцелуями, руки Тэхена в свои берет и снова эти шрамы глупые, оставленные в полном бреду, трогает, будто пытается их наизусть заучить, чтобы себе после такие же сделать, — ты теперь полностью мой, Тэхен.       Паренек на бедрах Чонгука молчит, лишь на поцелуи чужие отвечает. Раз его, то ладно, лишь бы дальше целовал так нежно, касался везде и не смотрел с отвращением, как другие.       Тэхену бы задуматься над тем, почему молодой Господин его по цвету ассоциирует, почему же именно алый. Но иногда спасателям тоже нужен надувной круг, а остальное можно решить по мере наступления, правда ли?       Чонгук снова целует куда попадет – щеки, глаза, губы, лоб. Старается в себя Кима вдавить, чтобы только с ним и навсегда. Чтобы каждые из сорока восьми часов опоздания Тэхен возместил, чтобы душой свое отплатил за то, что именно в тот день переходил через светофор и именно в тот день шел без зонта и выглядел настолько притягательно, что Чон все свои правила ради него нарушил.       Туфли Чонгука все еще стояли грязные в коридоре, но тот про них забыл и, кажется, даже вспоминать не хочет, ему нравится тело чужое везде трогать, касаться измученных запястий и целовать, целовать, целовать.       — Тэхен, — молодой Господин отрывается от сладких губ, в глаза смотрит, а там взгляд настолько легкий и нежный, что Чонгук ради него готов из своей черноты в белило превратиться, — я все твои травмы себе заберу, — руки на талию опускаются, — только моим будь, — гладят нужную кожу, а ожог жжет и жжет, — мне принадлежи, прошу.       Ким согласия не давал, лишь потянулся в прикроватную тумбочку за смазкой и презервативами, стараясь выжить максимум удовольствия с этих двух дней, чтобы потом было не так больно убегать из этой бездны. Чтобы не привязываться. Он свою бездну Чонгуку отдаст, лишь бы тот перестал в чувства играть спустя двое суток.       Только Тэхен не учел, что бездна это и есть Чон Чонгук, и тот его отпускать не собирается.

***

      Тэхен согласился быть с Чонгуком на пятьдесят четвертый час нахождения с ним одной квартире. Его устраивало все, от поцелуев, до секса, который в итоге стал ежедневной рутиной. Он согласился переехать к Чонгуку в дом, в котором его пугало одно – отсутствие живности. Ее вообще не было. Даже горшка с фикусом на подоконнике.       — Почему у тебя так… пусто? – первое, что задал Тэхен, когда зашел в дом Чона. Ему было чужд факт того, что каждый угол был настолько чистым, что Ким боялся вообще где-либо ходить, — у тебя даже нет растений, Чон, — Тэхену смешно от того, что Чонгук настолько педант! У него нет времени на молчаливые растения.       — Ты моя живность, — первые оковы упали на шею Тэхена, — любая твоя хотелка, — Чонгук снова лезет обниматься, талию окольцовывает, — звонишь Веронике, — в шею целует, кусается, зараза, — это моя работница, — ведет его на второй этаж, — она все исполнит.       Тэхену нравилось, что с ним обращаются, как с хрусталем, оберегают, сдувают пылинки. Особенно нравилось, когда Чонгук называл его «красной любовь». Слово на букву «л» ж присутствует? Значит это то-то милое, но правда на языке Чонгука. Ким не любил вдаваться в подробности того, как его вроде бы парень ассоциирует все с цветами. У него были попытки, но после вопроса о том, а какой у себя в голове Чонгук по цвету, то последний больно Кима укусил за бедро. Это Тэхену не понравилось, и он решил, что не стоит таким мучить себя и Господина.       — Господин Ким, — приехал Джонас, — как вы? – старик воспринимал Тэхена, как своего очередного сына, но часто не смотрел ему в глаза – Ким думал, что взгляд у него тот, который тяжелый, поэтому и не смотрит, — Господин Чон уехал к своей матери, будет поздно.       Улыбка пропадает настолько стремительно, как и настроение. Тэхену не нравится, что он сидит целыми днями дома (вторые оковы). Он словно птица в золотой клетке. Только у птиц в клетках исход один – смерть, а Тэхену нельзя так, ведь он спасатель. Спасет Чонгука после рабочего дня, понежится с ним, свое тело раскроет, и часть души покажет. Киму тоже хочется на улицу, с Чонгуком, конечно. По парку погулять, в рестораны ходить, да хотя бы просто в магазин сходить.       Чонгук это запрещает. Он тогда снова запястья Тэхена целовал, шептал, что там самый прекрасный, каждый шрам белый нежил и умолял, чтобы Ким без него никуда. А Тэхен и согласен был, он за ласку многое сделать готов, лишь бы Чонгук это был. Они же вместе в бездну опустились и вместе эту бездну обустраивать будут.       На вопрос Джонаса Тэхена так и не ответил, да и понятно было, что тяжело ему. Он дождь любит, хочет снова под ним оказаться, чтобы Чонгук его домой затащил и причитал о важности сохранения здоровья.       — Вероника, — Тэхен ищет женщину по всему дому, — Вероника! – он кричит, и та выбегает и прачечной, — Вероника, дорогая, где мои сигареты? – она молчит – знает, что Господину не понравится это, — не молчите, Вероника, — у парня нервы сдают, он хочет с Чонгуком вместе, а тот уезжает и об этом Ким узнает от Джонаса.       Женщина приносит Тэхену пачку вишневых Мальборо и вместо затяжки парень поджигает сигарету и тушит ее об запястье. И снова. Ему давно не больно, кожа настолько нечувствительна в этом месте, что он может прямо сейчас ножом себе запястье изрезать.       — Господин Ким! – Вероника от данной сцены за сердце хватается, — что вы делаете? – она старается отобрать у парня пачку сигарет, но то снова и снова наносит себе боль, — прекратите, Господин! – ей страшно, ведь она отвечает за Тэхена перед Чоном.       Дверь открывается оглушительно громко и Тэхен замирает с тлеющей сигаретой в руке и смотрит на парадные двери. Вероника глаза закрывает и начинает шептать что-то, что отдаленно похоже на молитву. Ким не может разобрать ее слов, ведь та говорит на английском. Его взгляд устремлен в сторону дверей.       Там стоит Чонгук.       — Господин Чон приехал, — шепчет женщина и зачем-то жмурится, — добро пожал..., — ее перебивают.       Чонгук тремя шагами проходит расстояние от двери до Тэхена и хватает его за запястье. Смотрит долго на четыре новых ожога и как-то нездорово ухмыляется, почти хихикает, но сдерживается. Забирает сигареты у парня и поджигает одну из них. Делает затяжку – кашляет. Ким думает, что снова станет ближе к Чонгуку. У них появятся очередные парные шрамы. Символ их бездны, их нездоровой любви.       — Я же так люблю твои руки, Тэ, — Чонгук аккуратно дует на них, а после хватает руки женщины, — а вот ваши запястья отвратительны для меня, — снова делает затяжку и сигарету подносит к рукам Вероники, — я же говорил, что вы за него отвечаете, — поносит ближе и ближе, — вот вам и первый штраф.       Тлеющий окурок касается уже пожилых рук женщины, та кричит, а Тэхен на это смотрит, и боится что-то сказать. Он хотел быть ближе к Чонгуку, но будто с каждой миллисекундой отдаляется на тысячи метров.       — Чонгук, прекрати, — Ким его дергает, стараясь на себя внимание переключить, а то будто не слышит, снова затяжку делает и снова руку Вероники прижигает, — Чонгук! – у парня паника, ему страшно за жизнь другого человека, снова этот гадкий синдром спасателя (это человечность).       Тэхену настолько страшно за женщину, что он слезы сами льются по его щекам, он ударить Чонгука хочет, но боится до дрожи в коленях, Он первый раз видит насилие так близко и так детально.       Чонгук третий раз затягивается, а Вероника уже в руку выдернуть не пытается, она чуть ли не безвольной куклой виснет, Тэхен ее ловит, на пол опустить пытается, чтобы та не ударилась головой об кафель.       — Держи эту тварь, Тэхен, — Чонгук снова прижигает ее кожу, а Ким рыдает и рыдает, всхлипывает громче и громче – страшно видеть в своей бездне такие вещи, он не хотел в свой мир такое пускать.       Четвертый раз Чон прижигать не стал, сигарета закончилась. Он с отвращение откидывает руку женщины и смотрит на Тэхена. Ким кое-как Веронику к стене прислонил, чтобы та в себя пришла. Руками Чонгук к лицу парня своего тянется, чтобы слезы убрать, а то от него отходит, головой в стороны матает, будто боится.       — Любовь моя, — Чонгук ближе и ближе, — алая моя любовь, — все-таки касается руками лица и слезы убирает, губами их собирает, — прости, меня, — обнимает Тэхена крепко-крепко, — мне Джонас написал, что ты без настроения – я сразу к тебе, — целует в губы, которые с привкусом соли и смотрит так влюблено, будто мир готов подарить.       Тэхен косится на Веронику, которая все еще без сознания и понимает, что в бездне он гость.       Третьи оковы пригвоздили Тэхена к земле навсегда.

***

      Тэхен с детства знал, что его не любят. Мама с самого рождения не воспринимала его как свое дитя, у нее не появилось молоко, да и беременности она была не рада. Тэхена кормили мамочки-соседки, а родной матери было и в радость отдать младенца, который постоянно кричит, лишь бы побыть в тишине. Его мама смотрела на себя в зеркало, а низ ее живота был украшен неровным розовым швом, который она ненавидела больше, чем Тэхена. Этот шрам был единственным, кто мог посоревноваться с Тэхеном в ненависти от женщины. Каждый вечер его матушка приводила домой мужчин, которые увидев ребенка, сначала проявляли симпатию, играли с ним, а потом пропадали навсегда. Мама считал, что Тэхен виноват во всем – в рождении, в отсутствии личной жизни, в долгах и конечно же в том, что от нее ушел ее муж, который как раз и был отцом ребенка.       — Мама, а где мой папа? – Тэхен цепляется за юбку женщины, а та его отпинывает ногой, будто тот не человек, а всего лишь назойливое насекомое, — мама, ответь! – ребенок кричит, снова пытаясь привлечь ее внимание. Ему интересно же! У всех в садике папа и мама. Они всегда его друзей вместе забирают. Он смотрит на то, как они за руки держатся и внутри сердце разбивается, ведь завидует.       Он тоже так хочет, чтобы «папа» целовал маму в щеку по вечерам, чтобы его на руках носили и обнимали крепко-крепко. Ему уже четыре года, а мама запрещает называть его этим ласковым словом на буквы «м». А ему так хочется!       — Я Енсон для тебя, Тэхен, — женщина хмурится, услышав, как ребенок называет ее снова мамой, — нет у тебя мамы, Тэхен, — она смотрит на ребенка и отвращение так и лезет из нее. Хочется это маленькое существо спрятать далеко и надолго, чтобы это бремя не тянуло ее вниз.       За четыре года Тэхен не получил даже поцелуя в щеку от нее. Он на каждый праздник просил одно – тепло о единственного родного человека, но каждый раз получал лишь холод и неприязнь.       В детском саду воспитатели относились с жалостью к Тэхену. Они уже взрослые и понимали, что он просто никому не нужен. Отец, узнав о беременности своей жены оформил развод в одностороннем порядке, даже не желая иметь хоть грамма общего с еще только зародившимся человеком. А Енсон просто не смогла принять факт того, что ее бывший муж был редкостным ублюдком, поэтому винила всех вокруг, кроме конечно же него.       Тэхен сейчас думает, что мама была просто влюблена в этого человека без памяти, поэтому готова была простить ему даже такое предательство. Себя он иногда тоже винил. Зачем он лез туда, где от него настолько в открытую отворачивались и прогоняли?       — Я же был ребенком, — он сам себя успокаивает, — щелкая очередной канал на телевизоре.       Будучи уже взрослым парнем, Тэхен задумывался о том, а что в его понятии «любовь»? Он же никогда не любил. Его просто не научили! Он за семнадцать лет жизни с матерью не получил от нее даже объятий, а только упреки и обвинения.       А потом он сбежал. К Енсон снова пришел какой-то мужчина. На памяти Тэхена он был самым привлекательным из всех кандидатов. Енсон бегала вокруг него целый вечер, а мужчина смотрел только на паренька, который молча читал книгу в гостиной.       — Поехали со мной, малыш, — мужчина зашел в комнату и перегородил Тэхену свету, заставляя того поднять на него взгляд, — тебя же тут не любят, — он смотрит на него с такой печалью, будто понимает и готов все раны лично залатать и показать, что такое любовь.       И Тэхен зачем-то согласился. Закрыл книгу, выключил светильник и начал собирать вещи. И обернулся на свою маму.       Та впервые улыбалась смотря на своего сына. Она была счастлива, что он уходит. Тэхен думал, что на прощание его обнимут.       Его даже не проводили.       — Наверное она была счастлива, что лишний рот исчез, — Тэхен все еще бездумно щелкает каналы и останавливается на прогнозе погоды. Ведущая говорит о том, что будет дождь. Он любит такую погоду. Смешно наблюдать за тем, как прячутся от обычной воды. Тэхен хочет пойти гулять. Чтобы намокнуть до нитки и заболеть.       Желательно смертельно заболеть.       Он снова вспоминает о том, как уехал с каким-то мужчиной. Они ехали на черной дорогой машине, в салоне пахло сигаретами. Тогда Тэхен их и полюбил. Жили он в пригороде, в доме, где кроме мужчины была еще его дочь Наен. Она Тэхену очень понравилась. Она была младше на два года, но умела любить. Сильно и настолько крепко, насколько позволяло ее девичье сердце. Она любила своего отца, своих шумных подружек и полюбила Тэхена, который был ей никем.       Тэхен в ответ дать ей ничего не смог.       — Отец, — Тэхен начал называть Вито так недавно, ему казалось, что он не заслуживает называть этого мужчину так, ведь такое говорят только членам семьи, а Ким тут от силы полгода, — я могу сегодня отдохнуть? – у парня болела поясница и были свежие ссадины на бедрах.       Вито «любил» Тэхена не так, как любил свою дочь. Он «любил» парня в своей комнате за закрытой дверью, когда Наен ложилась спать. Вито сказал, что так делают во всех семьях. Тэхен поверил.       Его же никто и никогда не любил, до этого момента.       — Какой отдых, сын? – Вито подозвал Тэхена к себе, — за такие мысли наказание, — парень уже послушно выставляет запястье вперед, где есть несколько ожогов от сигарет. От самых крепких, которые можно было найти в магазине.       Тэхен даже не дрогнул, когда об него затушили окурок. Он посмотрел на обожженную кожу и думал о том, что если бы у любви была цвета, то эту бы она называл черной. Как бездна. Он всегда находил свою бездну, когда Вито его насиловал. Пропадал в своем мире, думал о Наен, которая завтра позовет его на пляж с девочками, об учебе и том, что он нужен.       Ему было неприятно, ведь Вито не заботился о том, чтобы Тэхен был растянут. Мужчина хотел получить удовольствие и все. Зато после секса он ласкал парня, гладил по голове, по щекам, делал комплименты. Целовал в губы и просил чаще называть его отцом.       — Бедная, бедная, Наен, — шепчет Тэхен, надевая на себя джинсы и проверяя зарядку наушников, — не должна она была это увидеть, — он смотрит в окно и выбегает из квартир – скоро будет ливень.       В тот вечер его снова «любили», громко, и сильно. Вито сказал, что так могут обмениваться любовь только отец и сын.       — Но я же не родной, — прошептал Тэхен, — разве я заслуживаю? – он чувствует неприятную наполненность и хочет снова уйти в свою бездну, где ему хорошо, и он снова будет с Наен отдыхать.       Дверь была не закрыта, а его маленькая сестра решила зайти к отцу. Она знала, что существуют извращенцы, что их нужно избегать и устранять.       — Я бы их всех лично зарезал, голыми руками — Вито читал газету про пойманную секту педофилов в их районе, — какие же люди отморозки! – он закурил сигарет.       В тот вечер Наен убила своего отца кухонным ножом для рыбы. Перерезала сонную артерию. Даже не закричала, когда отец захрипел и упал на кровать. Не закричала, когда увидел кровавые бедра Тэхена.       Она помогла ему подняться и принять душ. Обработала ссадины, и сама вызвала полицию. Все списали на самозащиту.       Наен Тэхена любила сильно. Его наконец полюбили по-настоящему.       После этого случая Тэхен узнал от своей сестры, что такое отношения между родителями и детьми, она ему все рассказала. Наен плакала, когда узнала, что парня не обнимала мама целых семнадцать лет. Она обещала его обнимать каждый день и помочь ему научиться чувствам.       — Я нашла нам две квартиры, — она заходит в комнату Тэхена и ложится к нему под бок, — так как ты уже совершеннолетний, то ты можешь провести сделку, — девушка обнимает его и целует в лоб, — дом продадим будем жить отдельно.       Тэхен тоже ее обнимает. Это так интересно. Обниматься с семьей. Наен ниже, чем он, младше, но она намного взрослее парня. Даже во время допроса в участке Тэхен лишь мычал, а девушка говорила о том, что Тэхен жертва ее отца и ей стыдно, что она не знала о таких наклонностях Вито.       Тэхен обожает Наен. Надо будет с ней увидеться. Он вспоминает, что у них есть парные кулоны, которые девушка купила на первую зарплату. Он так счастлив, что у него есть его маленькая сестра Наен.       — Уже дождь начался, красота, — он идет в наушниках, смотрит на детей, которые прыгают по лужам и улыбается. Ему нравится жить в городе. Тут все открытые и счастливые.       Тэхен доходит до светофора и смотрит на машины. Они едут сплошным потоком, и никто из водителей не обращает внимания на происходящее на тротуаре. Все хотят домой после работы, чтобы отдохнуть в такой дождливый вечер.       Зеленый.       Тэхен идет по пешеходу, рядом мельтешит яркий зонт какого-то школьника. А парню без разницы. Он хочет промокнуть до нитки, чтобы принять горячую ванную дома и уснуть. На середине пешехода до него резко дотрагиваются чьи-то теплые руки. Тэхен пугается, ему почему-то руки напомнили Вито. Тот тоже всегда была с теплыми руками, даже если был мороз. Парень оборачивается и видит мужчину в белой рубашке, с уже мокрыми волосами, а за ним бежит старик с зонтом.       Взгляд Тэхена тяжелеет. Что им нужно? Он просто гулял под дождем, а тут такое.       Они пересекаются взглядами. Дождь уже не капает, старик накрыл их зонтом. Тэхен видит в чужих зрачках мольбу.       — Спаси, — говорят глаза мужчины, — спаси меня! – они кричат и Тэхен понимает, что под проливным ливнем на середине оживленного шоссе он встретил такого же человека, который не умеет любить.       Глаза выдали.       Тэхен его за руку хватает, и они бегут. Под дождем, стараясь оббегать лужи и не сбивать людей, бегут в парк, а там в лес, под дерево, и спустя минут семь интенсивного бега снова смотрят друг на друга. Листья спасают от дождя. Они как зрители смотрят на них. Им тоже интересно!       — Я тебя в бездну с собой заберу, если будешь так долго смотреть, — Тэхен снова в глаза мужчине смотрит, который по нему зрачками бегает, у него волосы на глаза залезли – из укладки выбились – Тэхен их рукой поправляет и смеется.       Вы представляете! С незнакомым мужчиной, который сто процентов не последний человек в городе, раз за ним с зонтиком бегают, он, Тэхен убежал куда-то в парк, где они друг друга глазами пожирают! Если Тэхен это Наен расскажет, то там снова проверит его запястья на наличие новых ожогов и снова приедет к нему на неделю, а то единственный братишка с ума сходит.       — Я уже в твоей бездне, — незнакомец ближе к нему подходит и сразу же целует, — я уже полностью в твоем владении, — им взгляда хватило, чтобы почувствовать, что вот они две звезды, которые друг друга поглотят и взорвутся где-то там, в космосе, — ты только смотри на меня тем своим взглядом, — снова целует, ладонями мокрое лицо держит, — который мягкий, как шелк.       Тэхен и в правду научился чувствовать.

***

      Иногда чувства это то, от чего хочется избавиться. Они слишком сильные и делают из тебя настолько открытую книгу, что тобой можно управлять как куклой. Часто люди боятся чувствовать, ведь начать что-то испытывать – стать уязвимым. Но как быть тем, кто хочет каждой клеткой тела кричать о том, что он грустит, злится, счастлив?       Таких людей почему-то называют странными. Хотя, почему? Они просто не боятся того, что их осудят! Это же человеческая натура – ч у в с т в о в а т ь.       Чонгуку было около пятнадцати лет, когда он понял, что влюбился. Сильно и с корнем, что даже плакал по ночам втайне от отца, ведь папа презирал «женские» эмоции. Но как могут эмоции делится на мужские и женские? Чонгук не могу этого понять и пытался поговорить с мамой, а та все слишком быстро поняла.       — Не влюбляйся в свой пол, сын, — мама вытерла руки от воды, — отцу не понравится, — ей было больно, когда за эмоции Чонгуку доставалась от ее мужа, она понимала, что нельзя жить вечно с каменным лицом, — никому не понравится, — она почти плачет, ведь сама обрезает крылья у первой влюбленности своего ребенка.       Чонгук зарыл глубоко в себе это чуждые для него эмоции, как желание обладать человеком и стать с ним одним целом.       Семьей?       А потом отец избил его мать в первый раз. Просто так. Ему не понравилось, что та заставляет сына улыбаться на фотографиях. Он же будущий младший Господин. Господину нельзя проявлять эмоции. Только строгость во взгляде и все.       — Мама, почему ты плачешь? – Чонгук обнимает женщину, а так его отталкивает, будто слезами может его заразить, — тебе больно, мама? – она пытается успокоиться, чтобы не показать то, что таилось в их семье так долго – любовь к насилию.       Спустя пару лет Чонгук поймет, что, скрывая свои эмоции так тщательно и так долго, они не уйдут. Они выйдут в один огромной комок агрессии. И эта агрессия поглотит всех. Тех, кого ты ценишь, кого даже едва знаешь и с кем вообще не знаком.       Подожди, Чонгук. Мы пока копимся у тебя внутри.