1.
24 августа 2025 г., 19:50
«Я играл с изображением, потому что я думаю, что образ временный. Это проекция. Это иллюзорно.»
***
Травяной чай приятно обволакивает рецепторы, мята которого успокаивает, а листья смородины сладко оседают шлейфом на языке. Ложка звенит, стукаясь о стенки чашки, пока тот, кто её держит перемешивает тростниковый сахар в ней. - Тоша, ну не звенчи, голова гудит. - Арсений, у тебя постоянно болит голова. Попей зеленый чай, он успокаивает нервную систему. - Ишь, студент, что-то о нервной системе говорить ещё будет. - Я курс закрыл на четвёрки, мне не мешает разговаривать об анатомии человека. Мужчина фыркает, делает глоток своего чёрного без изысков чая и громко ставит кружку на керамическую подставку. - Я тебя почти не видел в университете. - Зачетку там оставил, покажу, как выйдем на учёбу. Арсений кивнул, не отводя взгляда от собеседника. Антон медленно попивает чай, заедая уже второй конфетой, купленную самим им ещё на прошлых выходных. Знаете те самые сладости в конфетнице то ли для гостей, то ли себе на чёрный день. - Чёрный день наступил, Арсений. Мужчина недоуменно уставился на говорящего, желаю услышать объяснение. - Нет, я не умею читать мысли. Ты вслух сказал. - Давно ли я разум потерял, раз вслух вещи произношу? За дурака не держи. Антон пожимает плечами, мол, не ему доказывать. Напрягает. - Я что, теряю рассудок? А что, если я вообще не... - Да. Арсений выгнул бровь, молча считывая чужие эмоции. Но ничего не находит. - Что? - Я отвечаю, да. - Да - я теряю рассудок? - Да. Арсения ситуация явно начинает выводить. - Антон, ты не ребенок, язык есть. Предложения формулируй больше одного слова, уж пожалуйста. Что тогда еще помимо речи вслух выражается в моем помутнении рассудка? - Это не помутнение, Арсений. Ты именно теряешься. - Теряется только не местный в московском метро, а мы, между прочим, в Питере. - Люблю твой юмор даже при таких обстоятельствах, но ты сейчас шутишь в голую стену. - Антон, это неизвестная мне метафора или молодёжный сленг? Проще. - Меня здесь нет. Знаете чувство, когда слышишь то, что не должен? Или не хотел услышать даже сам. А руки уже замерли, как и сердце, которое будто медленно по венам утекает прямиком в пятки. - Антон, я в шаге от того, чтобы вызвать тебе врачей и загребсти в психушку. - Ты вернулся оттуда четыре месяца назад. Нет, ситуация уже не злит. На её место приходит лёгкая подступающая истерика и мандраж, оседающий в кончиках колющих пальцев. Антон встает с насиженного места, подходит ближе и закручивает рукав чужой рубашки, открывая доступ к запястьям. Глубокие. Редкие. - Ты снова режешься обо мне. Арсений хватается за чужую руку, держащую его, и быстро раскатывает ткань обратно. - Мы обсуждали это. Я просил не напоминать. - Я и не напоминаю. О старых. Эти ведь свежие. И смотрит будто под ткань, на те же порезы. - Антон, ты уже раздражаешь. Мне на работу через двадцать минут, ты тут со своим цирком. - Тебя уволили из-за диагноза. Ты не работаешь уже пять месяцев. - Хах, ну кто еще из нас бредит. Антон молча достаёт из соседней полки трудовую книжку, с первой печатью 2002 года "принят педагогом русского языка и литературы в СПбГУ" и последней печатью "трудовой договор расторгнут по собственному желанию, пункт 3 статьи 77". - Еще и по собственному. Арсений внимательно вчитывается в чёрные буквы. И будто бы они начинают плясать, выводя уже не изначальный смысл. Арсений смеется. Заливисто, искренне, но смеется. А когда воздуха не остаётся и грудную клетку сдавливает, начинает оседать на пол, хватаясь свободной рукой за Антона. - А ты..? - Твоя проекция. Книжка летит в стену, после чего мужчина начинает рвать на себе волосы, громким шепотом вопрашая: - Это невозможно. Я двадцать пять лет проработал педагогом, семь лет из которых мы живем здесь, а ещё... - А еще я умер назад шесть месяцев, когда меня травили в подворотне студенты. А ты спасти не успел. - Не... успел... Арсений поспешно подымается с колен и хватается за чужие руки, прижимая к своей груди. - Тошенька, я не успел... прости меня... а теперь?.. - Теперь я - твоя проекция. И доживаю в твоем рассудке, пока тело гниет в питерском лазаревском кладбище. - А я... навещал. И цветы клал. Любимые лилии. - И цветы приносил. Каждый раз любуюсь. И каждый раз тебе говорю: не вини себя. - Я не слышал... - И не услышишь больше, ведь я - твоя проекция. Тиканье настенных часов громко отдавало в одинокой тишине, пока по запястью растекалась новая струя тёплой крови.
