Твои губы забирают всё моё внимание

Хёнджин что-то оживленно рассказывает, сопровождая слова лёгкими, непринуждёнными движениями рук. В какой-то момент он то морщит нос, создавая забавную складку между бровей, то улыбается так, что улыбка захватывает не только губы, но и глаза — сияющие и бездонные. А когда он чуть запрокидывает голову, в полутени лампы оказывается его изящная шея — хрупкая и обнажённая, словно нарочно созданная для чужих прикосновений. Но как бы Минхо ни пытался сосредоточиться и уловить суть его речи, ничего не выходило. Казалось, что напротив Хенджина сидит лишь телесная оболочка, выполняющая привычные функции, тогда как разум Минхо давно покинул эту комнату и блуждал где-то далеко, будто перескакивая на иную ветку реальности. Всё его внимание сжато в одной точке — на губах Хёнджина. Подвижных, мягких, чуть влажных от дыхания. Казалось бы, стоит лишь захотеть — и он смог бы читать по ним смысл, но сейчас это кажется невозможным: губы уводят его дальше любых логических формул и чётких очертаний реальности. Мысли цепенеют в сладком оцепенении: каково это — коснуться их подушечками пальцев, слегка оттянуть нижнюю, дразняще задержаться; или ощущать их тепло на своих собственных. Сначала — невесомо, почти неуловимо, а потом глубже, настойчивее, сминать то верхнюю, то нижнюю, постепенно углубляя поцелуй, пока он не превращается в медленное томительное безумие, растворяясь в нём до дрожи в глазах, до дрожи в кончиках пальцев. Хотелось уткнуться лицом в уже отросшие пряди его волос, шелковистые и чуть влажные от движения, прижать ближе, ближе, целовать до последнего глотка воздуха, пока… — Хён, — голос Хёнджина словно прорывает зыбкую завесу, возвращая Минхо в реальность, — ты меня вообще слушаешь? Но Минхо не отвечает. Он лишь продолжает молча изучать лицо напротив — утончённое, как ему всегда казалось, будто созданное для того, чтобы вглядываться в него снова и снова. Его взгляд движется медленно, с ленивой сосредоточенностью, словно кот, наблюдающий за каждым движением хозяина: он замечает, как чуть приподнимается бровь в немом вопросе, как Хёнджин наигранно усмехается, скрестив руки на груди, сверля его взглядом — не по-настоящему обиженным, но достаточно выразительным, чтобы дать понять: если Минхо и дальше будет молчать, глядя на него так, будто перед ним драгоценный экспонат в музее, он действительно может притвориться оскорблённым. А потом Хёнджин слегка надувает и без того пухлые губы — и это становится последней каплей. В тот же миг что-то в Минхо обрывается, и он больше не способен оставаться на месте. Он преодолевает разделявшее их расстояние — всего лишь подушку на кровати — почти в одно мгновение, резко подаваясь вперёд. Ладони ложатся на матрас, крепко упираясь в ткань, и прежде чем Хёнджин успевает осознать, Минхо приникает к его желанным губам. Всё случается слишком быстро, и в то же время мучительно растянуто. Сначала Хёнджин застывает, широко распахнув глаза, не успев даже выдохнуть. Его губы — мягкие, тёплые — неожиданно для него самого поддаются, и в этот момент между ними повисает тишина, в которой слышно лишь учащённое биение двух сердец. Минхо целует его жадно, но в то же время осторожно, словно боится разрушить что-то хрупкое и важное. Движение его губ сначала резкое, резонансное, но уже через секунду оно замедляется, смягчается. Пальцы сильнее вжимаются в матрас, будто только так можно удержать себя от того, чтобы не прижать Хёнджина к себе окончательно. А Хёнджин… он сначала растерян, его тело будто колеблется между желанием отстраниться и невыносимым, разрывающим изнутри влечением. И когда он наконец прикрывает глаза, отдаваясь этому поцелую, мир вокруг словно растворяется. Остаются только их дыхания, сбивающиеся и сливающиеся в одно. Губы Минхо двигаются медленно, но настойчиво — то чуть отстраняясь, позволяя им обоим вдохнуть, то вновь возвращаясь, сильнее, глубже, жаднее. И каждый раз, когда их губы смыкаются вновь, у Хёнджина по телу пробегает дрожь, будто кто-то касается оголённого нерва. И только тогда, когда воздуха становится отчаянно мало, Минхо отрывается, задерживая дыхание, но не отпуская. Его лоб касается лба Хёнджина, а взгляд — близкий, непереносимо откровенный, прожигает насквозь. — Ты даже не представляешь, как долго я этого хотел… — выдыхает он, едва слышно, так, будто говорит не вслух, а прямо в кожу. Хёнджин смущённо отводит взгляд, ресницы дрожат, и прежде чем позволить себе хоть какую-то реакцию, он лёгким хлопком бьёт ладонью по плечу Минхо. — Дурак ты, Минхо… — бормочет он, пряча глаза, но кончики ушей тут же предательски заливаются алым. Тёплый румянец, вспыхнувший на скулах, медленно стекает вниз по шее, будто выдавая всё, что он так старательно пытается скрыть. Минхо, не отводя взгляда, чуть наклоняет голову набок и улыбается — той самой глупой, тёплой улыбкой, в которой прячется больше чувств, чем в тысячах слов. На миг его глаза мягко блестят, словно в них отразилось что-то слишком личное, и это только сильнее заставляет Хёнджина сбиться с дыхания. — Если только влюблённый дурак, — поправляет Минхо тихо, и голос его звучит так близко, что горячее дыхание почти касается щеки Хёнджина. Хёнджин резко фыркает, делая вид, что всё это его не задело. Он откидывается назад, но ладонь всё же остаётся на плече Минхо — неуверенно, словно тянет его к себе и одновременно отталкивает. — И всё же ты меня не слушал, — пытается он спрятать смущение за наигранной обидой, но губы дрогнули, выдавая его притворство. Минхо чуть подаётся вперёд, сокращая расстояние между ними, и говорит почти шёпотом, с лёгкой хрипотцой, от которой по коже пробегает дрожь: — Прости, Хёнджина… Но твои губы забирают всё моё внимание. Они заполняют мои мысли так, что у меня не остаётся выбора, кроме как целовать тебя до потери пульса. Он склоняет голову ещё ниже, так что их носы почти касаются, и уголки губ поднимаются в мягкой улыбке: — Так что… что ты там мне рассказывал? Расскажешь ещё раз? Хёнджин глубоко вдыхает, будто собирая остатки сил, плечи его чуть дрожат. Он старается не смотреть прямо в глаза Минхо, но дыхание сбивается, а пальцы на плече сжимаются чуть сильнее, выдавая внутреннее напряжение. Словно торопясь заглушить всё это, он поспешно начинает: — Я… вообще-то говорил… — он замолкает на полуслове, потому что язык вдруг предательски запинается, а мысли, ещё секунду назад такие живые, рассыпаются в пустоту. Пробует улыбнуться, словно хочет скрыть растерянность: — О том, что… — взгляд всё-таки скользит на губы Минхо, и Хёнджин поспешно отворачивается, но это движение лишь сильнее выдаёт его. — В общем… неважно! Минхо приподнимает бровь и чуть наклоняет голову, будто дразнит: — Неважно? А ты ведь так оживлённо рассказывал… — Но ты ведь меня не слушал! — вспыхивает Хёнджин, и в его голосе слышится смесь смущения и отчаянной попытки сохранить самообладание. — Ошибаешься, — тихо отвечает Минхо. Его улыбка не исчезает, но взгляд становится пристальным, обжигающим. В нём — неподдельная нежность, но и нечто большее: опасная искренность, от которой сердце Хёнджина теряет равновесие. — Я слушал. Просто не ушами… Хёнджин моргает — слишком быстро, будто пытаясь согнать нарастающий жар из глаз. В груди всё сбивается с ритма: дыхание тяжелеет, в горле встаёт ком, а губы дрожат так, будто вот-вот сорвутся на признание. Он мечется между желанием оттолкнуть и одновременно прижаться ближе, и эта внутренняя борьба сковывает его изнутри. И вдруг становится ясно: каким бы «дураком» он ни называл Минхо, именно этот дурак сейчас без остатка завладел его мыслями.