Приручить

Серые стены, освещенные тусклой, белой, словно больничной лампой, сгущались по углам пасмурными тучами. Даже из под земли, где фактически находился мой кабинет до меня доносился шум назойливого дождя. В последнее время город чуть ли не утопал в ливнях. Сеул был не готов к тропическому климату, после долгой засухи. Как бы я не любил пасмурные, серые дни, но и солнечная погода не доставляла мне дискомфорт: вторую половину дня я скрывался по углам и подвалам, скитался по забытым парковкам. Сейчас дела шли ужасно, просто отвратительно и кошмарно: куча долгов, а также более настойчивое желание противников покончить со мной. Никогда бы не подумал, что буду беспокоиться об этом. Нет, я не боюсь, что не смогу дать отпор. Скорее беспокоюсь за то, что времени на остальные дела становится все меньше с этими нападками, отнимающими и нервы, и деньги. В частности мои мысли отнимает манящий призрак детства и юности, такой беззаботной и безмятежной. Став эталоном многих школьников, став лицом всех южнокорейских школ, я так и не обрел простое зверское счастье. Из людского во мне давно уже ничего не осталось.  Как давно это случилось или я изначально был рожден диким? Как собаку приручает человек, так и меня однажды приручил один юноша. Разница лишь в том, что собаки до смерти ждут хозяина, даже если тот мертв, становясь брошенками. Я брошенкой становился постепенно. Моя собачья верность все еще не угасла, но я закопал ее в глубине своей души, как черствый окурок, чтобы он не разжегся больше. Но это колющее, горячее чувство выедало в моей груди, словно яд, ртуть или кислота гигантскую дыру, которую я уже вряд ли смогу залатать или спрятать под школьной формой. Когда эта дыра прогорит, она останется обрамлена черной, угольной рамкой, которая будет разрастаться по всей площади моего жалкого тела. Так и не останется белых мест на моей темной коже. Я почти что уверен: мои кости внутри уже прогорели. Как и легкие. Я пробовал курить — мне никогда не нравилось. Но я продолжал. Не из за того, что вошел во вкус, не из за привычки таскать с собой эту проклятую пачку. Старые обрывочные воспоминания накрыли меня с головой, заставив откинуться спиной назад на кресло и закрыть глаза, давая этому цунами забрать меня в круговорот. «Джин, мне не нравятся эти ребята с которыми ты начал общаться. Они типы мутные, видел их пару раз, когда домой шел. Ты ж не такой, я тебя как облупленного знаю. Да и от тебя теперь перегаром на весь район воняет, ууу. Кто-то развонялся, да, умняша?» Я так хотел, чтобы он меня снова отругал, выбил сигарету из рук и вдавил бы в землю, прожигая собственные кроссовки, которые у него были одни. Пожалуйста, ударь меня по щеке, когда я снова затянусь возле школы. Мне так нравится слышать твой голос, даже когда он срывается на яростный крик, даже когда ты уходишь, ведь я знал, что это не навсегда. Но сейчас ты все таки ушел окончательно. Прирученный зверь всегда на поводке у своего хозяина, но во время бурной игры собака притащит к себе человека за него же. Пусть это и будет больно, пусть ошейник будет натирать шею, пусть есть шанс, что хозяин выпустит поводок из рук — из чрезмерной любви к своему питомцу человек все равно пойдет за ним добровольно, даже если эта породная дворняга сбежала из дома шесть лет назад.         Я почувствовал бег, несущийся к моей железной двери в кабинет. Я сам не знал, почему она железная. Возможно, до союза здесь промышляли кто-то похуже?  С порывом ветра мой друг ворвался в помещение. Наша последняя детская встреча сопровождалась его громкими прощальными криками, когда он убегал домой. Эти крики были слышны вплоть до его дома или мне так казалось. Мы жили в разных районах. Сейчас же друг врывался без всяких слов, даже оскорбительных, но его движения будто стали еще более гремящими и громкими, чем были раньше. Он подошел к моему столу и наклонился ко мне, оперевшись руками о кожаную подложку.         — Зачем ты снова послал своего прихвостня? Мы давно все выяснили. Я согласился на тебя работать только, чтобы ты не трогал моих друзей. Ты опять мне соврал, скотина! — юноша будто выгрызал каждое слово сквозь стиснутые зубы. Его лицо было искажено невидимой яростью. Он хотел меня ударить, но не решался: то ли из за страха, то ли с надеждой, что я опомнюсь. Опомнюсь от чего?          — Ты так быстро бросил меня? — мой вопрос прозвучал для него неожиданно, сбив с толку, заставив отшатнуться назад.          — В смысле бросил? О чем ты говоришь, придурок?         — Ху. Мин. А я тебе не друг? — он замолчал. Баку не нашел нужного ответа ни в словах, ни даже в собственной голове. Такое тупое выражение лица он принимал в детстве часто, когда дурачился или впрямь был ошеломлен информацией.           — Ты? Ты.. — юноша набрал побольше воздуха. Каждое слово в этой короткой фразе весило раз в пять больше, чем все слова вместе взятые, произнесенные за наши жизни. — Ты не мой друг.           — Тогда почему ты приручил меня?  — Ты идешь играть? — мальчик подошел ко мне и встал напротив меня с небольшим надувным мячиком. На его плечах висел квадратный школьный рюкзак, который он видимо и не собирался снимать. Я промолчал. Я ответил на вопрос про себя, ведь тогда я потерял многие слова. — Ты играть не умеешь? Пойдем, я научу! — он взял меня за руку и повел на школьную площадку. Тогда она была совсем маленькая. Я не стал сопротивляться. Я снова сделал это в голове. Мне было очень лень распыляться на реальный мир.   — Меня зовут Ху. Точнее Ху Мин. Или Мин Ху. А тебя как? Ты же вроде из параллельного класса? Не знал, что у нас уроки кончаются в одно время.        Я потерял еще пару слов. Мое имя. Должно быть обронил по пути к площадке. Возвращаться за ними было уже поздно, так что я повел глазами на тканевый бейдж на форме, где были нашиты потерянные инициалы. — На Бэк Джин? Прикол. Буду называть тебя Джином. — он забросил даже надувной мяч в кольцо, после чего, тот ветром отлетел Ху Мину в руки. — Кстати о Джиннах. Хотел бы я иметь бесконечность желаний. Тогда бы и папа не горевал, и в школе уроков поменьше бы было, и Хи На со мной бы погуляла, и погода на улице была бы хорошей, и все люди были бы счастливы.  — Но ведь так нельзя. — Почему? — Это не по правилам. — Не знал, что у сказок есть правила — Ты веришь в Джиннов? — Нет, конечно. Но если бы они были, я бы пожелал именно это. И любовь во всем мире, само собой.        Баку остался на месте, не пытаясь прильнуть к двери. Я встал с кресла и аккуратно обошел стол, направляясь к нему. Мы стояли чуть ли не вплотную. Мне это не доставляло проблем: собаке плевать на расстояние, она может и лизнуть или укусить в нос. Сейчас мне хотелось отгрызть ему голову. Его мысли пульсировали во мне, а мое сердце воздыхало в его груди. Поводок замотался на моей шее сильнее, передавив поступающий кислород. Я просто надеялся, что Ху Мин дернет, придушив меня окончательно. Мы были с ним почти одного роста, но, смотря в его глаза, я все равно чувствовал себя ниже даже не на метр. Я не ассоциировал себя с таксой. В моей голове не было конкретной формы зверя, коим я себя считал. Либо Баку считал, исходя из того, что я слышу его зудящую голову в тишине мокрых дорог.          Зазвонил телефон. Рингтон у Баку был громкий, видный издалека. Он раздался с громким свистом из какого то мультфильма. Одним моим видом я дал понять Ху Мину, что тот может идти. Этот разговор шел в никуда. Мы не понимали друг друга. Звери не говорят по-людски.