Про синяки, страхи и самое лучшее обезболивающее

Меркуцио закончил смазывать спину Тибальта маслом с яичными желтками и поставил миску на массивный деревянный стол. Тибальт развернулся и заглянул в его лицо, напряжённое, как от боли. Смотреть на это и правда было больно. Длинный верёвочный кнут не оставил на широкой красивой спине живого места. Запас отвлекающей болтовни Меркуцио исчерпал ещё раньше, пока отдирал от всего этого прилипшую рубашку, тем более что Тибальт разговор никак не поддерживал, и какое-то время они просто молчали. Меркуцио, непривычно притихший и несчастный, да ещё с кровоподтёком на скуле и разбитой губой, тем не менее шарил по мускулистой груди и плечам Тибальта таким знакомым плывущим взглядом - чувственность его была поистине неубиваема ничем, во всяком случае, когда дело касалось кошачьего царя. Но сейчас от этой смеси побитого вида с блудливым взглядом Тибальт почему-то ощущал не похоть, а странное желание окружить это удивительное создание лаской, заботой, защитой... Защитой неизвестно от кого, скорее всего, от самого себя. Когда же Меркуцио, не удержавшись, прерывисто вздохнул, коротко поцеловал выступающую ключицу и хотел отстраниться, не собираясь сейчас провоцировать любовника, - Тибальт просто сгрёб его в объятия, прижал к себе. В груди теплело, странно, непривычно... Это ощущалось сродни страху - хотя чего бояться теперь, когда Меркуцио в его объятьях и он его уже точно никому не отдаст? Раньше Тибальт боялся в жизни двух вещей: во-первых, оказаться почему-либо беспомощным, неспособным драться, а во-вторых, того дня, когда Джульетта будет стоять перед алтарём рука об руку с каким-то негодяем, которого он, Тибальт, будет собираться убивать. Первый страх, страх быть беспомощным, он изведал сегодня в полной мере, и лишь себе втайне мог признаться в том, насколько этот страх был глубинным и животным. Сама по себе порванная в клочья спина, приводившая в отчаяние Меркуцио, самого Тибальта волновала гораздо меньше. Терять сознание от боли ему доводилось и раньше, и вообще неустрашимый уличный боец был готов к тому, чтобы его хоть на куски разрубили - но в сражении, хотя бы и неравном! Нападая и защищаясь, хотя бы и безнадёжно. Пыл драки перекрывал всё. А вот скованные руки, лишавшие возможности не только отбиваться, но хотя бы заслониться, сжаться инстинктивно в комок, полная беспомощность перед любыми действиями хохочущего психа с кнутом - это было то, что заставило Тибальта решить: если он останется жив, то в следующий раз сумеет заставить врага себя убить, прежде чем позволит сковать. Второй страх, то есть венчание кузины, Тибальт умудрился просто пропустить, а когда узнал, беситься было уже поздно. Хотя он, конечно, побесился, как без этого. И вот теперь, обнимая хрупкого, по сравнению с ним самим, юношу на полголовы ниже, он как будто испытывал новый страх, как будто то, что совершенно чужой человек стал для него невыразимо драгоценным, делало его самого слабее и уязвимее. Тибальт не знал слова "нежность", точнее, считал его сугубо женским. Но недостаток слов не мешал просто впитывать его тепло, ощущать, как он млеет и плавится... Погладить чёрные кудри, повернуть к себе его лицо - полуприкрытые глаза, блестящие в счастливой улыбке зубы - поцеловать... ещё раз... и ещё... Руки Меркуцио, покоившиеся на его пояснице - там, где кожа не была повреждена - сразу сжались, зашарили по телу, он прижался к Тибальту сколько мог и тихо застонал. И сразу ответное возбуждение, как горячая волна, зародилось где-то в груди и мгновенно ударило вверх, в голову - опьяняя, и вниз - воспламеняя. С внезапным желанием смять, сжать, поглотить его всего Тибальт схватился за узкий торс, но Меркуцио вдруг дёрнулся, и лицо его слегка перекосило болью. Тибальт мимолётно удивился - ему показалось, он не сильно сдавил - и тут же впечатал его спиной в стену, прижимая к ней его ладони по сторонам от лица. - Мой, - он впервые сказал это Меркуцио, словно пробуя слово на вкус. - Мой! - Твой всегда, ты знаешь, - прошептал Меркуцио. Да, теперь Тибальт знал. Их связь, о которой они вообще не говорили, связь, не имевшая ни названия, ни объяснения, просто существовавшая отдельно от этого мира, вне его, - эта связь внезапно обрела язык, когда пришлось платить за неё кровью в буквальном смысле. То, что Меркуцио, оказывается, жил в плену этой страсти уже давно, что его упорное издевательство над угрюмым кошачьим царём было на самом деле почти криком отчаяния - помещалось в голове этого самого кошачьего царя пока что с трудом. Он сам о таком точно не думал до тех пор, пока главный сумасшедший Вероны не пошёл ва-банк, воспользовавшись его душевным раздраем и, главным образом, количеством выпитого вина. Сейчас Меркуцио, прижатый к стене за руки, тем не менее пытался дотянуться до сильного полуобнажённого тела и часто дышал, и такой он был горячий и непосредственный в своём желании, что Тибальт зарычал и впился в разбитый рот поцелуем, словно желая с этих губ утолить свою жажду обладания, и тем только усиливая её. Меркуцио с жаром отвечал, однако, стоило крепким пальцам сжаться на его рёбрах, как он снова вздрогнул от боли. Тибальт непонимающе посмотрел на него, отпуская, но Меркуцио тут же заулыбался, толкнул его назад, к столу, заставляя опереться об его край, и принялся стаскивать с него брюки, одновременно сам сползая вниз. У Тибальта мгновенно ослабли ноги и горячее дыхание застряло в груди в предвкушении того, что сейчас произойдёт. Стоя на коленях, Меркуцио какое-то время не двигался, рывками поглаживая чужие бёдра и заворожённо глядя на... то, что было прямо перед ним. Тибальт еле сдерживался, чтобы не схватить его за волосы и заставить уже действовать. Потом мягкая рука взялась за горячую вздыбленную плоть, и раскрытые губы потянулись к ней... Тибальт запрокинул голову, выдохнул в потолок первый звонкий стон. Это было то, что уже столько раз сводило его с ума, даже когда он уже просто вспоминал об этом. Жаркие волны наслаждения, в которых он покачивался вперёд-назад и хватал ртом воздух, вцепившись одной рукой в край стола, а другой судорожно гладя чёрную макушку. Это продолжалось, пока Меркуцио не отпустил его на миг, и он вдруг поддался внезапному порыву заглянуть в его лицо, потянул назад за волосы - и просто утонул в дрожащих ресницах, в приоткрытых губах, в том, как тяжело дышала грудь под лиловой рубашкой... Тибальт хрипло спросил: - Хочешь? И тут же его просто скрутило от того, что вместо какого-либо ответа Меркуцио торопливо, и от этого неловко, принялся выпутываться из одежды... Вновь зарычав, Тибальт подхватил его под бёдра, легко поднял - сейчас он не чувствовал ран на спине, он вообще ничего не чувствовал, кроме дикого возбуждения - усадил на стол, и рубашка была побеждена в четыре руки во мгновение ока. После чего Тибальт опрокинул любовника на спину - и застыл. Вчера Меркуцио били при нём, но он почему-то совершенно не думал о последствиях, кроме разбитого лица, - в конце концов, близкому родственнику самого правителя не осмелились бы нанести сколько-нибудь существенных травм. И только сейчас Тибальт завис, увидев бесчисленные синяки разных цветов и размеров, покрывавшие бока и руки любовника. - Прости, - запоздало пробормотал он, но Меркуцио лишь нетерпеливо потянул его к себе, одновременно пытаясь освободиться от того, что на нём ещё оставалось. Луна в третьей четверти ярко сияла на безоблачном небе и свободно заглядывала в ничем не занавешенное окно, заливая своим холодным светом две обнажённые фигуры, слившиеся в одну - высокий мужчина с располосованной вдоль и поперёк спиной и распластанный на столе, тихо стонущий юноша с синяками на узком торсе, с сияющими глазами, в ореоле растрёпанных черных кудрей... "Мой, мой, мой". Это свершалось в который уже раз, и в который раз Тибальт не мог поверить, что он - привыкший считать себя жёстким и незамысловатым, как клинок - способен чувствовать такое, что другой человек способен приводить его в настолько безумное состояние. Не говоря уже о том, что это был человек одного с ним пола. Тибальт никогда до этого не имел таких дел с мужчинами, но, когда его разум был затянут пеленой возбуждения, ему казалось, что Меркуцио не мужчина и не женщина, а какое-то особенное, единственное в своём роде существо. И было совершенно невероятно, что это прекрасное до слёз создание с таким упоением отдаётся полной его власти. "Мой... мой!" И Тибальт утверждал это "мой", шаря руками по горячему телу, выгибавшемуся навстречу, лаская его, жадно вбиваясь в него, и чем больше наслаждения получал, тем сильнее хотел, пока Меркуцио не забился под ним, царапая столешницу. На лбу его выступили капельки пота, глаза и зубы блестели в лунном свете - несмотря на следы побоев - какой-то совершенно нереальной красотой. "Мой, мой, мо..." Тибальт громко охнул и замер, зажмурившись, оскалившись, наверняка оставляя на бёдрах обмякшего, тяжело дышащего любовника новые синяки от пальцев, но на это уже обоим было плевать. ...Меркуцио сидел на столе, задумчиво разглядывая своё предплечье.Тибальт, который ещё не до конца отдышался, повернул голову и увидел, что он смотрит на уже потемневший след от жёсткого захвата - оставленный не им, а кем-то из тех, кто держал его сутки назад под вопли "мерзкие животные" и "грязные содомиты". Тибальт схватил эту руку и поцеловал синий след, не думая, почему и зачем это делает, и о том, что у него самого запястья были разрисованы хуже некуда. Потом он спросил: - Что? Уж очень странно смотрел Меркуцио. Помедлив и улыбнувшись почему-то смущённо, тот всё же начал рассказывать: - Знаешь, когда-то... ещё той осенью... Был случай, на площади, ты мне руку выкрутил и что-то такое говорил про кишки на мостовой... Тибальт поморщился: таких "случаев" на самом деле было без счёта. - Нашёл что вспоминать... - Нет, я не про то... Ты ведь тогда меня буквально прижал к себе, - он бессознательно провёл рукой по боку, спине, бедру, вспоминая. - Я так хорошо помню это ощущение, кожей... Ты держал, а я чего-то верещал и ржал в голос, чтобы ты только не отпускал... Хотя руку больно очень... Потом ты меня отшвырнул, я аж покатился. Синяк на руке остался. И я в тот же день напился и... Тибальт вдруг почувствовал смущение, словно в ситуации слишком интимной - как будто после того, что они только что делали, могло быть что-то более интимное. Он бы предпочёл не слушать дальше, но не знал, как его остановить, и поэтому Меркуцио договорил до конца: - Я напился как сапожник, сидел и рыдал как баба и... целовал тот синяк. Думал: меня все зовут психом, но они просто не знают, какой я на самом деле псих... Он смотрел и как будто ждал, что Тибальт на это скажет, а тот понятия не имел, что говорить. Не было слов, чтоб передать, что для него значило это кудрявое зеленоглазое существо, говорившее такие вещи, которые Тибальт никогда бы в жизни не выдумал. Потом он всё-таки нашелся: - Они ещё кое-что не знают... Меркуцио смотрел на него, и Тибальт думал о том, что готов дать содрать с себя кожу ещё раз, лишь бы он всегда так на него смотрел. - Что это, оказывается, заразно.