Нехороший мальчик

Семилетний Джейс знает, что «хана» на ионийском значит «цветок», а «хаку» — это «плевать», и еще он знает, что у него ханахаки, болезнь, которая передается по наследству. Это такая болезнь, что если твоя настоящая любовь будет безответной, то ты умрешь. Но не сразу. Джейс знает, что такая болезнь была у его отца, и он не умер, потому что мама его вовремя полюбила. А еще она была у его дедушки, и он не умер потому, что человек, которого он любил, умер раньше. А других способов не умереть нет совсем, потому что ханахаки не лечится. Конечно, она пока никак не проявляется, ведь он еще маленький, и, может быть, она и не передалась ему — но мама говорит, что когда он болеет и кашляет, у него изо рта пахнет цветами. Джейс не знает, чем у него изо рта пахнет, когда он болеет, потому что когда он болеет, у него еще и насморк, а с насморком особо не понюхаешь, но он знает, как люди умирают от этой болезни: у них в горле появляются цветы, всё больше и больше, люди ими кашляют и однажды от них задыхаются. У Джейса как-то раз была сильная ангина, и он знает, что ему не нравится задыхаться. Он читает всё, что находит про эту болезнь: оказывается, чтобы умереть, не обязательно, чтобы тебя действительно не любили, достаточно просто этого не знать! Джейс не понимает, как можно не знать, что в тебя влюбились, ведь чтобы кого-то полюбить, надо хотя бы с ним познакомиться, а разве тогда можно не заметить? Мама говорит, что она тоже не понимает. А еще мама говорит, чтобы он не боялся, потому что он хороший мальчик, и его настоящая любовь обязательно полюбит его в ответ. Двадцатилетний Джейс не боится влюбляться, и с ним ничего не случается. Может быть, и правда нет у него никакой ханахаки, а может, ему везет, ну а когда не везет — может, это ненастоящая любовь? Бывает, что и он не отвечает на чувства, но точно замечает, когда в него кто-то влюблён! Между учёбой и свиданиями Джейс продолжает изучать доступные медицинские материалы и как-то даже находит упоминание случая, когда больной исцелился, убив девушку, из-за которой страдал. Джейс не понимает, что же это за настоящая любовь тогда. Это ненаучно. В двадцать четыре года Джейс не понимает другую вещь: а как узнать, что ты влюблен? Может, он и не любил никогда раньше? Он так и не остаётся ни с кем надолго, но его это не огорчает: похоже, что настоящая его любовь — это его исследования, наука и, конечно, магия. В магию многие не готовы верить, а он готов не верить в ханахаки, но для консистентности всё-таки стоит верить и в то, и в другое. Наука веры не предполагает, и поэтому он намерен доказать возможность управления магией, а доказательства существования болезней пусть ищут врачи. Доказательство ханахаки находит его само. Первый приступ случается после того памятного дня, в котором было слишком много всего: взрыв в квартире, арест, суд, знакомство с Виктором, чужой кабинет и полет под его потолком — и, конечно, Мэл, которая не выдает их охране. Разглядывая мелкие обрывки белых лепестков в носовом платке, Джейс полагает, что это именно из-за нее, и ему нет причин думать иначе. Приступы не становятся сильнее и случаются не чаще раза в месяц, а Джейс больше не интересуется тем, чего он не может понять, предпочитая вещи, явно познаваемые: как расширить объем телепортации с одной шестерёнки до грузового дирижабля или как стабилизировать хекс-кристалл. Возможно, у него просто прочный организм, а ханахаки недостаточно изучена, имеющихся материалов слишком мало, и они полны несостыковок. Сначала он даже не хочет ничего говорить маме, чтобы она не волновалась, но Джейс не умеет ничего от неё скрывать, и рассказывает всё подряд — и что у него теперь есть напарник и лаборатория, и что печенье на Дне Прогресса вкусное, но мамино вкуснее, что профессор Хеймердингер играет на электрогитаре, но почему-то всё равно крайне консервативен, что Виктор пьет молоко с анисовым сиропом, и оно пахнет как микстура от кашля, что кузница не простаивает, и он улучшил в ней вентиляцию, что Кейтлин хочет стать миротворцем, что железо пахнет, только если его трогать, что снег — это даже уютно, если смотреть из окна лаборатории, но нужно бы принести туда плед, что латунная шестерёнка плавает в ртути, а хекс-кристалл в ней тонет, что он сделал новую трость для Виктора, и что он, наверное, влюбился в Мэл, а она в него — ещё нет, и у него ханахаки, мама. И еще он спрашивает, как отличить настоящую любовь от не очень, если у тебя нет ханахаки? Химена смотрит так же, как смотрела на него семилетнего, и повторяет всё то же: ты такой хороший мальчик, и тебя обязательно полюбят в ответ. А как отличить… Знаешь, это когда хочешь провести вместе всю жизнь. И еще немного после, добавляет она и смотрит на фотографию отца. Джейс тоже смотрит: про папу с мамой ему всё понятно. Приступы всё-таки становятся сильнее — может, организм не такой прочный, а может, дело в том, что Джейс видится с Мэл гораздо чаще. Обрывки лепестков теперь крупнее, но всё ещё обрывки, и Джейс иногда думает, какие же тогда должны быть цветы. Как-то он запивает скрежет в горле из кружки Виктора и откашливается быстрее и легче, собирается купить себе анисового сиропа и забывает про это. Теперь он понимает и как масштабировать телепортацию, и как стабилизировать хекс-кристалл, и что он, видимо, проведет с Мэл всю жизнь, даже если она его не полюбит — просто жизнь будет не очень длинной. Однажды он думает, что теперь у Виктора есть шанс пережить его — и эта мысль оказывается настолько успокаивающей, что он перестаёт волноваться о том, что не делает ничего нарочно, чтобы Мэл его полюбила. Он будет хорошим в том, что умеет — даже если это значит кашлять цветами и тайком отхлебывать из кружки Виктора, забегая в лабораторию. Джейсу надо успеть как можно больше, и на заседаниях совета между дискуссиями о независимости Зауна он строчит расчёты в блокноте. Он улыбается спонсорам ради денег, он улыбается политикам ради их мнения, он улыбается Мэл, потому что она красивая, он снова забегает в лабораторию, и у него нет сил улыбаться Виктору — потому что Виктору всё хуже, его ответы всё суше, а аниса в молоке всё больше. — Виктор умирает, — говорит он матери. И не знает, что сказать ещё. Химена не отвечает, только сжимает его плечо рукой, и он чувствует холод металлических пальцев как что-то очень родное. После травяного чая с мёдом она долго смотрит на него и вдруг говорит не к месту: — Я так привыкла говорить с тобой о нём. Как будто, когда Виктор умрёт, Джейс перестанет с ней о нём говорить. — А он почему кашляет? — Воздух Зауна, так он сказал, — Джейсу кажется бестактным этот разговор, и Химена меняет тему. — Ты сказал Мэл, почему ты кашляешь? — Нет, конечно, зачем ей лишняя тяжесть. Дымом в кузнице надышался. Уже дома, вечером, сплевывая цветы в раковину, ему приходит в голову мысль, что у Виктора тоже может быть ханахаки, и он смеётся, пока не давится лепестками. Виктор — и в кого-то влюблен? Насколько же дурацкая идея. Виктор не будет забивать себе голову такой ерундой. Целиком цветок он впервые видит в ту ночь, когда возвращается домой после суток, проведённых у постели Виктора — бледного ещё больше обычного, в дурацких трубках, не просыпающегося отвратительно долго. Предыдущий вечер, казалось, начался неплохо: Джейс помнил своё почти неприлично долгое удивление от поцелуя Мэл и даже надежду на то, что мамино предсказание наконец сбылось — но после взаимного оргазма он смотрел в её глаза и не видел ничего о себе. (Теперь он не понимает ещё одну вещь — зачем целовать того, о ком в твоих глазах ничего нет). Пару часов он делал вид, что спит, и думал, что хороший мальчик Джейс должен остаться как минимум до утра, — а потом сбежал, чтобы найти Виктора на полу лаборатории без сознания и навсегда решить больше никогда не отказываться от просьбы присутствовать на исследованиях. — Я умираю, — говорит Виктор, и Джейс не отвечает: «Я тоже». Зачем Виктору лишняя тяжесть. Когда после этого Джейс возвращается домой, его скручивает резко и сильно, как никогда раньше, и на полу в луже слизи он видит длинный белый цветок целиком, похожий на маленький рупор или остроконечную шапочку для куклы — бругмансию, «трубу герольда», как его называют дети. — Ту-ту-тууу, — шепчет Джейс цветку. — Ту-ту-тууу, — повторяет он, свернувшись голым на полу в одну из следующих ночей. Только что «труба» застряла у него в горле, и он, вопреки собственным ожиданиям, принял это как должное — и судорожно втянул воздух всеми силами, прорывая блокаду, только когда вспомнил, что не занёс блокнот с последними расчётами в лабораторию. Он несёт их на следующий день и по дороге видит куст цветущей бругмансии — много-много белых рупоров с кружевной оторочкой и сладким ароматом, висящих вниз, словно готовых вещать в землю последние новости. «Последние», — думает Джейс и срывает один цветок. — А, вот чем пахнет твой одеколон, — говорит Виктор, всё ещё бледный, но уже вернувшийся к работе. — Забыл название. Буген… Бруг… Он морщит лоб, огорченный тем, что не помнит слово. — Какая разница, — успокаивающе говорит Джейс. Он не пользуется одеколоном. — Цветок пахнет цветком, хоть шестерёнкой его назови, — он кивает на латунную детальку, которую Виктор вертит в пальцах. — Некоторые цветы совсем не пахнут, — невпопад отвечает Виктор. Бругмансия остаётся лежать на столе Виктора, и Джейс улыбается. Теперь горло дерёт постоянно, хотя кашель вежливо приходит только ночью, когда Джейс остаётся в одиночестве. Иногда слабее, иногда так, что он сбивается в вычислениях или перестаёт улыбаться нужным людям. — Виктор умирает, — говорит он Мэл так, как сказал бы «я умираю». Он знает, что её ответ будет одинаковым в обоих случаях. Когда декрет о независимости Зауна принимается большинством голосов, горло Джейса словно рихтуют раскаленным напильником, но через три секунды у него есть только вспышка, взрыв, волна щебенки с потолка, клубы каменной пыли и попытки понять, что случилось, перемешанные с сильным желанием не понимать, что за этим последует. Он, оглушённый, поднимается, растерянно глядя вокруг, и сначала видит Мэл, с которой всё в порядке, а потом — Виктора. Джейс не успевает подумать банальное «с Виктором всё очень не в порядке». Он вообще не успевает ничего подумать, когда оказывается на коленях рядом, когда пытается нащупать пульс, когда пытается поднять его на руки. Замерев на секунду, Джейс понимает, что в горле ничего нет. Нет боли. Нет цветов. Стоя на коленях с Виктором на руках, он почти физически чувствует, как у него в мозгу сощёлкиваются и начинают бешено вращаться шестерёнки, пахнущие бругмансией. Голос Виктора в его голове говорит: «Уничтожь хекстек». Джейс слышит: «Отпусти меня». Хороший мальчик должен так и сделать. Джейс поднимается на ноги, устраивая голову Виктора на плече, впервые за долгое время вдыхает полной грудью и бежит в лабораторию.