Проект «Асексуал»

Ночной Тэгу притягивает своей особой, почти мистической атмосферой. Каждый, кто был на юго-востоке Кореи, знает: этот город, несмотря на свою большую площадь и численность населения, все равно навевает дух чего-то забытого, ушедшего в тень. Его узкие улочки, взбирающиеся по холмам, огни бесчисленных баров и запах жаренного мяса — все это создает колоритную, но обманчивую картинку. Но никто из прохожих не задумывается о том, что же происходит за стенами тех самых колоритных трехэтажных домов с потемневшими от времени ставнями. В одной из таких тесных квартир, пропахших старым линолеумом, жареным маслом и тоской, воздух сгустился до состояния железа. — Выблядок! — прорезает эту тяжелую тишину хриплый крик отца. Мужчина, Ким Квансу, с красным от ярости и алкоголя лицом, замахивается почти пустой темно-зеленой бутылкой неизвестного производителя. Дешевое пойло оставило на стекле жирные разводы. — Говорил же я матери, что ты станешь обузой, позорящей семью! А она, знаешь что? Тэхен знал, что этот вопрос не требует ответа. Лучше продолжать сидеть сгорбившись на линолеуме, прижав колени к груди и выставив тонкие руки в защитном жесте. Поза, отточенная годами до автоматизма. — Эта шлюха сказала мне… — продолжил отец, его ярость вспыхнула с новой силой, будто жена прямо сейчас стояла рядом и беззвучно высмеивала его. — Сказала, что сама будет воспитывать тебя, что всю ответственность берет на себя и просит только помочь ей с деньгами! А на следующий день после твоего гребаного рождения эта сука сдохла! Закончив свой монолог, мужчина допил остатки со дна и с силой швырнул бутылку в стену. Осколки с сухим треском посыпались на пол. Затем он отвернулся от сына и, уперев руки в бока, пытался успокоиться, делая глубокие, свистящие вдохи и выдохи. Спина его растянутой майки была покрыта темными пятнами пота. Увидев, что потенциальное оружие разбилось где-то над головой, Тэхен невольно выдохнул и решил все же подать голос. Тихий, почти беззвучный. — Папа, что я сегодня сделал не так? — Чуть привстав, мальчик продолжил, глотая слова: — Я весь день был в школе и сразу пошел домой… Проигнорировав вопрос сына, Ким Квансу так и продолжал стоять к нему спиной, судорожно копаясь в кармане и доставая свой телефон. Его толстые пальцы нервно скользили по засаленному экрану, что-то ища. А потом… Тэхен, не веря своим глазам, смотрит на горящий дисплей. Он боится даже поднять глаза на владельца телефона, только поджимает дрожащие губы. Он понимает — никакие слова, никакие действия не задобрят мужчину теперь. В горле встает холодный ком. — Ты, ублюдок, опозорил меня на весь район! Конечно, он никуда не ходил после школы, ему и там нормально подставлять свою задницу и обсасывать члены! Телефон повторяет историю бутылки и с размаху летит куда-то около Тэхена, отскакивая от ножки стула. На экране так и осталась светиться фотография, явно сделанная исподтишка, где он целует своего одноклассника прямо у школьного забора. Снимок был таким нежным, а сейчас он висел в воздухе, как приговор. — Пап, пожалуйста, дай мне объяс… — он не успевает договорить, как отец его перебивает. Его голос внезапно меняется, и от этого становится еще страшнее. — Не надо ничего объяснять, сынок. Тэхену от чего-то становится тошно. Нет. Тошно ему стало, как только он зашел в квартиру и почувствовал сильный, удушливый запах перегара и дешевого табака. Сейчас же его начинает пробирать животный, леденящий душу страх. С чего вдруг отец резко обращается к нему так… ласково? Всегда открытая ярость, крики и удары были лучше этой пугающей, неестественной неизвестности. Парень чувствует, что сейчас его, к сожалению, ждет не обычное избиение, к чему он уже привык за шестнадцать лет. Его ждет что-то ужасное, необратимое. Тэхен чувствует, как его тело резко холодеет от страха, как капли ледяного пота скатываются по позвоночнику. И все из-за этого тягучего, долгого молчания, которым одарил его отец. — Я все понимаю, Тэхен. Я знаю, что ты, на самом деле, не такой. Это всё дурное наваждение. От этой неестественной, кривой улыбки отца, которую он зачем-то принялся корчить, у Тэхена внутри сворачивается в тугой узел вся тревога, все его нутро сжимается в спазме. — Скажи, сын, у тебя уже был с кем-то половой контакт? Нет. Только не это. Не эти вопросы. — Нет, — тут же врет он, смотря прямо в мутные глаза отца. Ибо скажи он правду, неизвестно, выживет ли он до следующего утра. Пусть лучше так, пусть лучше мужчина и дальше думает, что сын просто запутался, что просто ошибся. Тот парень на фотографии — первая, самая настоящая любовь Тэхена, по крайней мере он так думает. Надеется. С ним у него недавно и случился первый раз, но парень ни за что не признается в этом. Особенно человеку, стоящему сейчас напротив, которого он с горькой иронией старается называть отцом. — Отлично. Теперь я уверен, что, попробовав, ты бы понял, как ошибся, Тэхен. Черт. Тэхен не может пошевелиться, его тело будто окаменело от сказанного. Сердце бешено колотится, готовое выпрыгнуть из груди. Он не знает, не понимает, что ему делать, куда бежать. Он думал, что хорошо изучил Ким Квансу: если сегодня он пьет, значит, проиграл свою и так ничтожную зарплату, от которой Тэхену никогда ничего не доставалось, в карты, либо же эта свинья просто опять решила ужраться просто так. И первый и второй вариант происходили почти каждый вечер. Но сегодня, сейчас, все явно идет не по отработанному сценарию. Нет. Сейчас Тэхена сломают. Надолго. — Я подумал и решил, — продолжает Квансу, медленно и тяжело опускаясь в потрескавшееся кресло позади себя. Оно жалобно скрипнуло под его весом. — Что мои друзья тебе в этом помогут. Они подойдут с минуты на минуту. Словно подслушав разговор, в дверь раздается глухой стук. Стук служит исключительно знаком оповещения о прибытии гостей, потому что они, не дожидаясь ответа, сразу же вваливаются в тесное, пропахшее бедностью и отчаянием помещение. Двое мужчин. Знакомые отца с рынка, с такими же заплывшими, пустыми глазами. От них пахнет тем же дешевым самгоном и потом. — Ну что, Тэхен, привет. — сиплым голосом произносит первый, старший из них, и его взгляд скользит по Тэхену, будто ощупывая товар. — Слышали, у тебя проблемы с головой. Сейчас мы тебе поможем, браток. Разберемся, что к чему. Отец с пьяной ухмылкой кивает им в одобрении. Его глаза стеклянны. Он уже не отец. Он - зритель. Первый мужчина, тот, что постарше, с обезьяньими длинными руками, не стал тянуть. Его толстые, потные пальцы впились Тэхену в плечо, не чтобы удержать, а чтобы ощупать, оценить податливость мышц под тонкой тканью школьной рубашки. — Не бойся, малец, мы же по-хорошему, — просипел он, и его дыхание, густое, как тухлый сироп, из смеси перегара и жареных кальмаров, обдало Тэхена лицо. Второй, помоложе, с хищным оскалом кривых зубов, подошел сбоку. Он не стал хватать, его действия были куда отвратительнее. Он провел тыльной стороной ладони по щеке Тэхена, грубой, шершавой кожей, ободранной о что-то, будто проверяя на ощупь. — Гладкий совсем, — хрипло усмехнулся он, обращаясь к отцу, который молча наблюдал, одобрительно покачивая головой. — Чистенький. Пальцы первого уже скользнули вниз, по спине, намеренно медленно, задерживаясь на позвонках, будто считая их. Это не было насилием в чистом виде - это была похабная, унизительная инспекция. Шлепок по бедру, слишком громкий в тишине комнаты, зазвучал не как угроза, а как обещание чего-то гораздо худшего. Они окружали его, их тела создавали душную, непробиваемую клетку из запаха немытого тела, дешевого табака и животного возбуждения.   — Мы тебя, заблудшего, на путь истинный наставим, — старший наклонился к самому уху, его губы почти касались мочки, а голос упал до интимного, оскверняющего шепота. — Покажем, что у девчонок слаще, чем у  голубых дружков. Их смех был негромким, мокрым и по-настоящему пугающим. Это был не просто акт агрессии, это был ритуал унижения, где Тэхен был не жертвой, а вещью, предметом для «перевоспитания». Каждое прикосновение, каждый взгляд говорили ему: «Ты - грязь, и мы сейчас это докажем». Именно от этой осознанной, пьяной мерзости, а не от страха боли, по телу Тэхена и пробежала та самая ледяная волна, что и заставила его действовать. Тэхен замирает. Кажется, сердце остановилось. Весь мир сузился до этих двух парней, их рук, их смеха. Но именно этот животный, абсолютный ужас вдруг, как щелчок, переходит в ясную, холодную волну адреналина. Он не осознает, что делает. Тело действует само. Резкий, отчаянный удар коленом в пах первому, ближайшему. Тот со стоном складывается пополам. Второй застывает на секунду в недоумении - такого поворота не ждали. Этой секунды хватает. Тэхен, не помня себя, сбиваясь с ног, проскальзывает мимо, к двери. Сзади - пьяный рев отца: «Держи его! Сука!». Но его движения заплетаются. Он несется по темной, узкой лестнице, не в силах заглушить топот своих шагов и собственное прерывистое, свистящее дыхание. Сердце колотится так, что кажется, вырвется наружу. Добежав до своей комнаты (вернее, закутка, отгороженного шкафом), он с силой дергает ящик тумбочки. Руки трясутся, не слушаются. Только телефон. Только паспорт.Больше ничего. Ни денег, ни вещей. Никаких воспоминаний, которые стоит брать с собой из этого ада. Он выскакивает на улицу. Ночной Тэгу встречает его пронзительным холодом и равнодушием. Он бежит. Куда угодно. Прочь. Всё. Всё кончено. Больше никогда. Никто не должен узнать. Никто и никогда. Это - тайна. Это - стыд. Это - оружие, которое убьет тебя, если его узнают. Они все такие. Все. Два потных мужика возбудились от прикосновений к телу шестнадцатилетнего мальчишки, собственный отец, Тэхен уверен, затеял это лишь для того, чтоб понаблюдать, какое к чертям исправление. Но при этом грязным пидором, больным, нуждающимся в «лечении» продолжает быть Тэхен. Пиздец. Любой, кто узнает, увидит в тебе только это. Только грязь, только извращение. Только повод сделать больно. Лучше уж ничего. Лучше пустота. Лучше сказать, что ничего не чувствую. Вообще. Ни к кому. Асексуал. Да. Это звучит как медицинский диагноз. Справка о том, что он сломан, но безопасен. Это они примут. Это вызовет не злобу, а недоумение. И это - моя защита. Он будет один. Зато в безопасности. Никаких привязанностей. Никаких рисков. Никаких признаний. Никогда. Это не решение. Это - обет, данный себе в темноте ночного города, под аккомпанемент собственного бешеного сердца. Это клятва выжившего, который ценой своей идентичности покупает право просто идти вперед. Тэхен дернулся и сел на кровати. Сердце в груди колотилось бешено, будто он только что пробежал марафон. Ладони были влажными, а по спине струился ледяной пот. Темнота. Не та, тесная и вонючая, из сна. А чистая, спокойная темнота его спальни. Свет уличного фонаря мягко струился через жалюзи, рисуя на полу ровные полосы. Воздух пахнет не перегаром и страхом, а свежестью ночи и едва уловимым ароматом стирального порошка от белья. Он провел рукой по лицу, пытаясь отдышаться. Сердце медленно успокаивалось, отдаваясь глухими ударами в ушах. Кошмар. Снова тот же кошмар. Шестнадцать лет прошло, а память будто вчерашний день, живая и ядовитая. Он редко вспоминал ту ночь осознанно. Но его подсознание раз за разом возвращало его туда, к тому линолеуму, к этим лицам, к этому всепоглощающему ужасу. Он потянулся к прикроватной тумбочке и взял телефон. Яркий экран заставил его щуриться. 05:47. Сеул. Не Тэгу. Никогда больше Тэгу. Только Сеул. Его крепость. Его убежище, которое он построил себе сам, кирпичик за кирпичиком. Он глубоко вздохнул, отгоняя последние остатки сна, и встал с кровати. Сегодня был важный день. День, ради которого он работал все эти годы. Собеседование. Не простое. В архитектурную компанию «Чон & Кан» -  самую большую, уважаемую и инновационную в городе. Известное своими смелыми работами с бетоном и стеклом, бюро, которое создавало не просто здания, а новые городские ландшафты. Тэхен подошел к окну и раздвинул жалюзи. Сеул просыпался, и его огни мерцали в предрассветной дымке. Город возможностей. Город, где тебя оценивают по твоим чертежам, а не по тому, что о тебе говорят в пьяном угаре. Он поймал свое отражение в стекле. Взгляд у него взрослый, уставший и невероятно внимательный, будто он постоянно сканирует пространство на предмет угроз, но черты лица остались утонченными, почти что хрупкими. Его фигура высокая и худая, подчеркнуто-грациозная. Длинные, худые ноги, которые кажутся еще длиннее в его любимых широких брюках из струящегося крепа или мягкой шерсти, которые не скрывают, а подчеркивают каждый его шаг легкой, почти танцующей походкой. Узкие бедра и очень тонкая, изящная талия, которую так и хочется обхватить двумя ладонями. Он редко носит что-то объемное или грубое, предпочитая тонкие, тактильные ткани, которые ласкают кожу. Его униформа - рубашки из шелка, сатина или тончайшего батиста. Чаще всего - спокойных, приглушенных тонов: цвет увядшей розы, пыльной лаванды, морской волны, матового черного. Они не кричат, а шепчут. Он закатывает рукава до локтей, обнажая тонкие запястья и изящные кисти рук с длинными пальцами - руками чертежника, творца. А на голове - мятежная масса темных, почти черных кудрей. Они мягкие, пышные и, кажется, живут своей собственной жизнью, контрастируя с безупречной чистотой его одежды. Он иногда нетерпеливо откидывает их со лба рукой, и они тут же снова падают на брови, придавая ему вид уставшего художника или поэта из другой эпохи. Он выглядит как произведение искусства - хрупкое, прекрасное и бесконечно одинокое. Его внешность обманчива: за этой нежностью скрывается стальная воля. Он словно фарфоровая ваза, пережившая землетрясение и аккуратно склеенная - снаружи идеальная, но внутри вся в невидимых трещинах, которые никто не должен увидеть. это воплощение изящной, почти воздушной красоты, контрастирующей с его строгим, сдержанным характером.  Он повернулся и его взгляд упал на папку с портфолио, лежащую на столе. На обложке был эскиз - проект общественного пространства, его дипломная работа, которую хвалили все преподаватели. Его пропуск в другую жизнь. Его проект отличался от проектов его одногруппников. Все стремились создать что-то современное в стиле хай-тек или даже постмодерн. Тэхен же любил античность, любил готику и романтизм, поэтому его дипломный проект был наполнен атмосферой европейских соборов и Афинского  Акрополя  Про себя он повторил мантру, выученную за годы одиночества, на случай если собеседник откажется слишком любопытным: Я - Ким Тэхен. Я - архитектор. Моя личная жизнь никого не касается. Я не состою в отношениях. У меня нет предпочтений. Моя работа - это всё, что у меня есть и всё, что мне нужно. Само собой Тэхен уже не тот обиженный подросток с юношеским максимализмом. Он понимает, что секс все еще ему нужен. Не быть же монахом из-за того, что решил врать всем о своей ориентации. Иногда он проводит время с парнями, но это не более, чем на одну ночь. Все же это была его броня. И сегодня ему предстояло надеть ее и выйти на поле боя под названием «Чон & Кан». Он сделал последний глоток холодной воды, глядя на свой город. Пора.  *** Такси плавно остановилось у подножия стеклянного гиганта. Архитектурная компания «Чон & Кан» располагалось в здании, которое было его же визитной карточкой - смелый постмодерн, где грубый, необработанный бетон контрастно сочетался с идеальными зеркальными стеклами и вкраплениями медных панелей, уже покрывшихся благородной патиной. Оно не пыталось быть удобным или милым - оно заявляло о силе, инновациях и безупречном вкусе. Тэхен, выходя из машины, почувствовал одновременно восторг и щемящий страх. Он хотел здесь работать. Больше того - он чувствовал, что его душа говорит на одном языке с этим зданием. Холл внутри был просторным и минималистичным. Воздух был прохладным и пахнет дорогим камнем и свежемолотым кофе. За панорамными окнами открывался вид на неспящий Сеул. Тэхен зарегистрировался у строгой администраторши и сел в зоне ожидания на низком диване цвета слоновой кости.  Рядом сидели еще трое претендентов. Два молодых человека в безупречных, словно с иголочки, классических костюмах, с дорогими портфелями, и девушка в стильном минималистичном платье. Все они излучали уверенность, изучали друг друга быстрыми, оценивающими взглядами. Тэхен почувствовал себя гадким утенком в своем струящемся шелке и широких брюках, его темные кудри казались ему вдруг слишком непослушными на фоне их идеальных укладок. Внезапно дверь вглубь отдела кадров открылась, и вышла не ассистент, а мужчина, чье появление заставило замолчать даже воздух. Он был молод, на вид лет тридцати, но в его осанке и спокойном, уверенном взгляде читалась неоспоримая власть. Он был одет не в костюм, а в идеально сидящую на нем темную водолазку и брюки из тонкой шерсти, подчеркивающие его спортивное, подтянутое телосложение. Это был Чон Чонгук, основатель и идейный вдохновитель «Чон & Кан». Легенда в архитектурных кругах. Его взгляд скользнул по всем кандидатам и на секунду задержался на Тэхене - не оценивающе, а с легким, едва уловимым интересом. Он кивнул администратору. — Я проведу собеседование лично. Прошу, господин Ким Тэхен, пройдете со мной? Трое других кандидатов невольно переглянулись. Почему именно его позвали первым? Тэхен, стараясь, чтобы руки не дрожали, поднялся и последовал за Господином Чоном вглубь коридора. Кабинет был таким же, как и его хозяин - мощным, но аскетичным. Большой стол из цельного дуба, макет нового проекта у стены и панорамное окно во всю стену, открывающее вид на город как на чертежную доску. Чонгук предложил сесть и какое-то время молча изучал портфолио Тэхена, лежащее перед ним. — Ваши работы впечатляют, — наконец произнес он. Голос у него был низкий, бархатный. — Особенно проект общественного центра. Чувствуется рука. Видение. — Спасибо, — тихо ответил Тэхен. — У меня к вам вопрос, господин Ким, — Чонгук отложил портфолио и сложил руки на столе. Его взгляд стал прямым, проницательным. — Как вы думаете, почему мы решили пригласить на собеседование именно вас? Тэхен почувствовал, как по спине пробежал знакомый холодок. Стандартный вопрос, но заданный этим человеком, он звучал как ловушка. — Я предположу… потому что мое резюме и портфолио соответствовали требованиям вакансии, — осторожно ответил он, отточенной фразой. Чонгук усмехнулся, но в его глазах не было насмешки. Скорее, понимание. — Резюме, которые соответствуют требованиям, лежат стопкой у моего секретаря. Ваше же лежит здесь, передо мной. — Он слегка ткнул пальцем в папку. — Я спросил иначе. Почему именно вас? Он помолчал, давая вопросу повиснуть в воздухе, а затем продолжил: — «Чон & Кан» выиграл тендер на амбициозный проект. Мы хотим запустить серию частных домов премиум-класса. Но не в стиле хай-тек или минимализм. Мы говорим о романтизме. О неоромантической эстетике, переосмысленной через призму современности. Античные мотивы, сложный декор, игра с фактурами, наслоение смыслов. Это не просто дома, это - история для каждого камня. Ваши студенческие и дипломные работы… в них есть именно это. Несовершенная, но искренняя попытка вдохнуть в бетон и стекло душу. Меня заинтересовала именно эта хрупкая поэзия в ваших чертежах. Почему вы выбрали именно такое направление? Вопрос Чонгука повис в воздухе, тяжелый и неожиданный. Почему вы выбрали именно такое направление? Он спрашивал не как работодатель, а как коллега, как творец, который увидел в работах Тэхена что-то сокровенное. Тэхен на секунду замер, его взгляд ускользнул в панорамное окно, к силуэтам небоскребов. Он не мог рассказать правду. Не мог сказать, что эти воздушные, романтичные образы были его бегством из тесной, вонючей квартиры в Тэгу, что он чертил их, мечтая о другом мире - красивом, светлом, полном гармонии, которого он был лишен. — Я… — его голос прозвучал тише, чем он хотел. Он заставил себя выпрямиться и встретиться взглядом с Чонгуком. — Я всегда чувствовал, что архитектура - это не просто про функциональность. Она про чувства. Про то, чтобы не просто жить в пространстве, а ощущать его. Мне с подросткового возраста нравились такие здания - те, что рассказывают историю. Я хотел создавать именно такое. То, что будет окружать людей красотой. Возможно, это звучит наивно. — Наивно? — Чонгук мягко парировал, и в уголках его глаз собрались лучики легких морщинок - подобие улыбки. — Это единственная не наивная вещь в нашей работе. Желание создавать красоту. В мире, который все чаще выбирает утилитарность, это смело. На протяжении всей беседы Чонгук вел себя безупречно профессионально, но теперь в его манере появились едва уловимые нотки чего-то большего. Он слегка наклонился вперед, сокращая дистанцию между ними. Его взгляд, прежде оценивающий, теперь скользил по Тэхену с любопытством, задерживаясь на изгибе его шеи, на беспокойных пальцах, переплетенных на коленях. Он делал комплименты не столько работам, сколько видению Тэхена, его вкусу, его чувству формы - и каждый раз слово «ваш» звучало чуть интимнее, чем того требовал контекст. Собеседование подходило к концу. Чонгук закрыл папку с портфолио, и в кабинете воцарилась короткая, но насыщенная пауза. Он откинулся на спинку кресла, его поза стала более расслабленной, почти фамильярной. — И последний вопрос, господин Ким, — он произнес это чуть медленнее, играя шариковой ручкой в своих пальцах, и прикусывая стальное колечко-лабрет в губе. Только сейчас Тэхен, отойдя от стресса, заметил насколько Господин Чон неординарно выглядит. Может это уместно для подростка с бушующими гормонами, но для долларово миллиардера (так о нем пишут в СМИ) украшения в губе, штанга в брови и россыпь татуировок на кисти, которые не заканчиваются под рукавом водолазки, это как-то необычно.  Вопрос висел в воздухе. Тэхен поймал себя на том, что засмотрелся на металл в губе, который задумчиво прикусывали ровные зубы.  — Извините, я не расслышал. —Слукавил, чтобы не признавать, что просто отвлекся на внешность работодателя.  — Господин Ким, — он произнес это чуть медленнее, с легкой, едва уловимой паузой, будто проверяя воду. — Наша работа — это диалог. Скажите, вам комфортнее находить общий язык с мужчинами или с женщинами? Есть ли разница в подходе? —Чонгук мягко парировал. До этого он уловил взгляд Тэхена и чуть заметнее, почти демонстративно, провел кончиком языка по пирсингу на губе Воздух будто выкачали из комнаты. У Тэхена похолодели кончики пальцев. Именно этого вопроса он боялся больше всего на свете. Его сердце принялось глухо и часто стучать, но годы тренировок взяли свое. Его лицо осталось абсолютно спокойным, почти невозмутимым. Он посмотрел прямо на Чонгука, его взгляд стал отстраненным, почти стеклянным. — Для меня не существует подобных различий, господин Чон, — его голос звучал ровно, как отшлифованная доска. — Я асексуален. Моя личная жизнь и предпочтения полностью отделены от профессиональной деятельности. Я ориентируюсь исключительно на задачу и вкус заказчика, его пол для меня не имеет никакого значения. Это просто не входит в список критериев, которые я рассматриваю. Он произнес это как заученную мантру. Как щит. В кабинете повисла тишина. Чонгук не отвел взгляда. На его лице промелькнула тень какого-то сложного, невысказанного чувства - Недоверия? Легкой иронии? Он медленно кивнул, отложил ручку и поднялся, давая понять, что встреча окончена. — Ясно. Благодарю за честность. Тэхен поднялся, чувствуя легкую дрожь в коленях, которую надеялся, что не видно. Он вежливо кивнул. — Спасибо вам за возможность. Чонгук проводил его до двери кабинета. Его лицо снова стало непроницаемо профессиональным. Когда Тэхен уже выходил в коридор, он услышал тихий, почти неразличительный голос за своей спиной, произнесенный так тихо, что можно было принять за шелест кондиционера: — Ну конечно, асексуален... Тэхен замер, не оборачиваясь. Сердце упало куда-то в пятки. Он не был уверен, что расслышал правильно. Спросить значило выдать свое смятение. Он все же обернулся, стараясь выглядеть недоумевающим. — Извините, вы что-то сказали? Чонгук стоял в дверях кабинета, его лицо освещала идеальная, вежливая улыбка бизнесмена. В его глазах не читалось ровным счетом ничего. — Ничего. До завтра, господин Ким. Жду вас на рабочем месте в девять утра. Не опаздывайте. И прежде чем Тэхен успел что-либо понять, дверь в кабинет мягко закрылась.