се человек

мы сделаны из крошечных косточек наших отцов

Елена Тонра

– Однажды, – сказал я, – Джим взял меня с собой на рыбалку. Лица Сарасти в красноватом полумраке я не видел. Он даже не смотрел на меня – его руки порхали над панелью управления. На дисплее Харибда распускала паучьи лапки антенн, готовясь к охоте: мы запасались топливом для очередного рывка. Ручное управление было рудиментом; Харибда все знала и так. Сарасти возился с панелью потому, что это его успокаивало. Я понял это не сразу; сама мысль казалась мне странной. Теперь, лишенный успокаивающего кокона моей китайской комнаты, я воспринимал информацию медленно и неуклюже, заново учился обрабатывать входные данные, не полагаясь на волшебную игрушку, заменившую мне меня. Я словно снова стал исходником, и теперь пытался собрать картину мира в королевстве кривых зеркал. Харибда на дисплее развернула поле коллектора. Сарасти молчал; его хищный профиль, наполовину выхваченный из тени мерцанием интерфейса, казался тонким ломаным росчерком, шрамом на ткани пространства. О шрамах я теперь знал многое. Он – тоже. – Тогда на востоке еще оставались резервы: пара заповедников в Мичигане и Висконсине, природоохранная зона в Огайо. Единственный раз он воспользовался своим положением и повез нас с Хелен посмотреть на озеро Гурон. Это было сразу после того, как… после того, как я научился снова управляться с собой. Хелен считала, что это поможет им растормошить меня. Вернуть старого Сири. Сарасти оставил панель и повернулся ко мне, склонив голову набок. В мягкой полутьме его зрачки светились двумя крошечными угольками. Он слушал, внимательно и по-прежнему молча. Теперь он слушал всегда. В тесном брюхе Харибды мне некуда было спрятаться от него – но и он не мог скрыться от меня. Вампиры, с их искусственно взращенной территориальностью, после воскрешения их вида вынуждены были выживать в одиночестве, окруженные бездумным стадом исходников. Как бы далеки они ни были от нас, обычных людей, это не могло на них не влиять. Наверняка ему сложно было быть запертым в шаттле со мной, болванчиком-синтетом, но я был ему нужен, а он был нужен мне. Я привыкал к его молчанию. Он мирился с моими приступами откровенности. Мы учились общаться. – Меня это раздражало, – сказал я, – сам не знаю, почему. Может быть, потому, что тогда я еще не до конца пришел в себя. Хелен все время порывалась начать скандал. Она день и ночь истязала Джима, винила его во всех грехах, в том, что я стал… таким. Что бы он ни делал, этого было недостаточно. Он всегда пропадал, мотался по всей системе, и… кажется, эта поездка была одной из последних его попыток наладить их отношения. Сохранить семью. Он делал это потому, что любил Хелен. Нас с ней. Но еще потому, что это было нормально. Будто он мог притвориться, что мы нормальная семья, и просто поехать на отдых, как это делают нормальные семьи. Он учил меня ловить рыбу потому, что это было правильно. Так ведь поступают отцы. Я ведь даже поймал тогда что-то. Джим очень радовался, когда бросал рыбу в ведро. Хелен предложила нам взять нейтрализатор, но он отказался. Сказал, что сделает все сам. Сарасти тихонько хмыкнул, и, оттолкнувшись от переборки, подплыл ближе. Теперь он висел передо мной, распластавшись в невесомости, будто паук в паутине, темный силуэт в темном пространстве, милосердно подсвеченном алым. Он протянул руку туда, где были пристегнуты наши припасы, и подтолкнул в мою сторону брикет киноа. Я поймал его прежде, чем он успел врезаться мне в лоб. – Рыба, – напомнил Сарасти. Я скрипнул упаковкой. На вкус киноа оказалось как пыль. В горле у меня было сухо. – Джим потрошил их прямо на берегу. Велел мне смотреть. Ничего страшного, сказал он тогда. Это просто рыба, а нас сегодня ждет вкусный ужин. Он доставал их из ведра по одной и вскрывал, от хвоста до головы, одним движением, как будто это было легко, а потом пальцами доставал из них внутренности, пока они разевали рты и все пытались дергаться. Руки у него были в крови и чешуе. Когда он заканчивал с ними, то бросал обратно в ведро, туда же, где лежали еще живые рыбы. А потом он дал нож мне, и я не мог отказаться. Я смотрел на них, а они задыхались и бились в ведре, умирали на воздухе, глядя на мертвых, таких же, как они. Может ли рыба бояться? – думал я тогда. Знает ли рыба, что такое боль? Понимает, каково это – быть выпотрошенным заживо? Но отец смотрел на меня. Мне так хотелось, чтобы он перестал на меня смотреть. Сарасти молчал, но его взгляд соскользнул с моего лица куда-то вниз. Я знал, куда именно. В нутряных сумерках Харибды оставленная им суперстигмата призрачно белела на моей ладони, тонкая, как меловой росчерк. А потом он вдруг улыбнулся, широко и насмешливо, и снова потянулся к припасам. – Лазеру поручают найти темноту. Теперь он запустил в меня грушу с электролитным коктейлем. В невесомости она прочертила красивую спираль и ударилась о мою подставленную ладонь. – Снова вампирские сказки? – Проекция, – напомнил он. – Но ты исправляешься. Я вскрыл грушу. Жидкость в ней была теплой и солоноватой. Меня затошнило, но под пристальным взглядом вампира я выпил все. Он удовлетворенно кивнул. – Ты смотришь на все только с одной точки, – заметил Сарасти, – с точки зрения жертвы. Отказываешься смотреть под иным углом. Боишься. Я скривился и отвел взгляд. Он был прав, и это было стыдно. – Бог лепит Адама из глины, – сказал Сарасти. – Не знал, что вампиров интересует религия. – Не это, – ответил он. В его монотонном голосе мне послышалась легкая нотка раздражения. – Альтависта. Куб Неккера. Не перебивай. Я послушно захлопнул рот. – Бог лепит Адама из глины, – снова начал Сарасти, – деталь за деталью. Бог касается плоти Адама там, где не может коснуться никто другой, и когда Бог иссекает его тело и забирает ребро, Адам горюет – но не о потерянном. Адам горюет потому, что знает: Бог его больше не тронет. – Не понимаю. Сарасти улыбнулся снова, и в этот раз его улыбка была похожа на след от скальпеля. – Что есть оперативное вмешательство, если не акт безусловной любви? Я все еще не мог понять, к чему он вел. Жалкие останки моей китайской комнаты слабо трепыхались, пока я силился вычленить из его слов дополнительные смыслы, и это было похоже на попытку вышить гобелен культей, оставшейся от отнятой когда-то руки. Сарасти наблюдал за моими стараниями со странным выражением, застывшем на его обычно нейтральном лице. Кажется, ему было больно. – Исаак Шпиндель, – сказал он наконец, – Роберт Каннингем. В меньшей степени. Сьюзен Джеймс – в большей. Нет никаких скрытых смыслов, Сири. – Ты хочешь сказать, что… все это они сделали с собой из-за любви? – осмыслить эту точку зрения оказалось на удивление сложно. – Что мой отец дал мне нож тогда потому, что любит меня? Сарасти фыркнул. – Не бывает одного без другого. Но Исаак Шпиндель ложится под нож не из страха быть отверженным. Сьюзен Джеймс высекает Банду из серого вещества не потому, что боится одиночества. Я ломаю твою китайскую комнату не только лишь затем, чтобы утолить жажду крови. Понимаешь? – Ты сломал меня потому, что тебе нужен был гонец. – У меня вдруг закружилась голова. В горле встал комок. – Кто-то, кто способен убеждать. Сарасти покачал головой. В красных сумерках его зрачки сияли хищными искрами. – Не бывает одного без другого, Сири, – тихо сказал он. – Се человек. Но Бог иссекает тело Адама, чтобы дать ему любовь, потому что не знает ничего иного.