good boy

Толя снял очки, положил на столик. Потом снова надел. Они не помогли скрыть усталый вид, только наоборот, придавали ему некоторой строгости. Именно поэтому они были нужны. Можно было поменять их на линзы, лежащие в контейнере рядом, но не сегодня. Он вздохнул. Еще раз потер глаза и пошел одеваться. Ничего необычного, все так же, как и в прошлые разы. Только другой образ. Он надел белую рубашку, поверх нее строгий жилет, идеально выглаженные брюки. Туфли, черные перчатки на руки. Потом пробежался взглядом по бумагам на столе, подчеркивая важные моменты. Все моменты в этом деле были важными, но некоторые особенно цепляли, все-таки люди, с которыми Толя имел дело, имели самые разные желания и мотивы. Кто-то приходил отвести душу, расслабиться, кто-то удовлетворить более глубокие потребности, но никто — просто так. А он привык к каждому гостю относиться серьезно. Ко всему, что касалось работы, Толя относился с большой ответственностью, даже если со всем остальным в его жизни творился полный бардак, но стоило ему войти в длинную комнату с обитыми искусственным бархатом стульями, служившую здесь гримеркой, и скинуть уличную толстовку, как все менялось. Личная жизнь была недопустима на работе, а работа в личной жизни — достаточно удобное правило. Толя не стремился перекурить с коллегами в перерыве, да и не то что бы ему требовались перерывы, больше одного гостя он старался не брать. Он еще раз взглянул на себя в  зеркало, поправляя уже изрядно отросшие волосы, и вышел, прихватив с собой бумаги со стола. Прежде чем решиться прийти второй раз, Диме потребовалось немало усилий. Он и на первый-то решился не сразу — знакомый посоветовал и сам же записал его. Ничего критичного, дали анкету, попросили заполнить. Особенно настойчиво просили отвечать честно и внимательно читать вопросы, чтобы в дальнейшей работе не возникло проблем. Что имелось ввиду под дальнейшей работой, Дима понимал плохо, но других вариантов уже не было, казалось, он перепробовал все. Психотерапию, курсы по управлению эмоциями, разные виды спорта, собственно, последнее чуть не обеспечило ему поездку в места не столь отдаленные. Он и сам понимал, что что-то давно идет не так. Не так — это когда очухиваешься в камере предварительного задержания, а содранные костяшки болят, и кто-то из-за тебя оказывается в больнице, а ты даже не можешь понять, что сделал, когда совершенно не можешь контролировать себя, зато можешь в гневе расхуярить зеркало и пробить от злости фанерную стену. Дима мог. И мог даже не обратить внимание на то, что сам из-за этого сломал два пальца, пока не приходил в себя с дикой болью во всем теле. Поэтому сейчас он стоял перед тяжелой дверью, силясь позвонить. Страх зудел где-то в затылке, не позволяя расслабиться, словно Дима шел к хирургу, заранее зная, что ногу будут отрезать без наркоза. Он знал, что здесь делают, но  не решался представить в этом себя, это было что-то из ряда вон. Но надо. Он обещал. Обещал, когда Рози, матерясь и тяжело вздыхая, снова забирал его из ментовки. Собственно, он сюда Диму и отправил, сообщив, что хороший специалист обязательно ему поможет. — Рады видеть вас снова. — милая девушка на ресепшн узнала его сразу же, улыбнулась и предложила чай. — Вы немножко раньше, нужно будет подождать минут пятнадцать, давайте я пока обговорю основные моменты.  Первая сессия длится от одного часа, но может быть продлена, дополнительно вам ничего не нужно будет оплачивать. С вами уже проводили консультацию? — Да, — Дима невольно вздрогнул, вспомнив эту консультацию. Ему не нравилось, когда заставляли выворачивать душу наизнанку, и он совсем не хотел доверять свои секреты дамочке в костюме и с острым взглядом. Тяжелым и неприятным. Словно в МФЦ зашел. — Отлично, вижу, вам уже подобрали мастера. В процессе, что бы ни происходило в рамках сессии, останется между вами и мастером, а также любое действие можно прекратить, в том числе в процессе вы имеете право отказаться от сессии, но для этого мастер обязан услышать ваш отказ и может запросить его повторно. С правилами проведения вас ознакомят на месте. Вас ожидают, можете проходить. Разговор слишком резко оборвался, и Дима поднял глаза от пола. Пятнадцать минут уже прошло? За чужими словами он и забыл о том, что пришел сюда не просто поболтать, а по делу. Кивнул, неловко пряча ободранные руки в карманы куртки, и поворачиваясь к коридору. Он не был уверен, что идет правильно, считая двери без каких-либо опознавательных знаков. Хоть бы номер сделали. Снова постучал в дверь и, не дождавшись ответа, толкнул ее, заходя внутрь. Больше всего комната напоминала номер в каком-нибудь отеле. Вместо шкафа был стенд, какие-то ящики, Дима не вглядывался и вообще постеснялся осматриваться в таком месте. Его взгляд привлекла фигура в одном из кресел. Мужчина с несколькими листами бумаги в руках, строгий, сосредоточенный, как и все здесь. Слишком картинный и словно не настоящий, а вырезанный из журнала  старой эпохи. — Добрый вечер, — мужчина поднял на него глаза и мягко улыбнулся. — Присаживайтесь. Дима сел на свободное кресло, оставив верхнюю одежду на вешалке в самом углу комнаты, и принялся рассматривать собеседника.  При ближайшем рассмотрении тот не показался страшным, хотя почему должен был? Почему Дима вообще ожидал увидеть страшного дядьку под три метра, с кнутом и битой? Девушки ведь тоже занимаются подобным, наверное, вполне успешно. Дима выдохнул. — Проясню некоторые организационные моменты, перед тем, как мы начнем беседу. Меня зовут Анатолий, я буду вашим мастером. Можете так и обращаться. Сессии проводятся раз в неделю, больше я не принимаю. В процессе будут установлены правила, они важны как для меня, так и для вас. Для упрощения взаимодействия мы можем пользоваться словами: зеленый — все в  порядке, желтый — стоит переключиться, красный — немедленно прекратить. В случае, если  вы не сможете говорить в процессе, вам нужно будет щелкнуть пальцами один, два или три раза соответственно. Все понятно? Дима механически кивнул, упуская из виду суть чужих слов. Слова, щелчки, психотерапия для извращенцев, все это уже начинало его напрягать. Он же не конченный, нахуя ему все это? — Все, что здесь произойдет, останется между нами, я могу вам это гарантировать. — Анатолий улыбнулся, но в этой улыбке не было ничего теплого и нежного. Обычная вежливость, в комнате без окон скорее пугающая, нежели придающая уверенности. — Дмитрий, вам все понятно? — новый вопрос снова выдернул Диму из плена собственный мыслей, и он снова кивнул. Ничерта ему было не понятно. — Тогда начнем. Что привело вас сюда? Дима вздохнул. Знал бы он. Обещание Рози попробовать что-то сделать? Безнадега? — Я… У меня не лады с самоконтролем.  Я не умею держать себя в руках и лезу в драки, и в последний раз пацана в больницу увезли.  Я не знаю, что еще с этим делать. — Чего вы хотите? — Стать нормальным? — этот разговор уже состоялся в прошлый раз, но Анатолий все равно  задавал вопросы, кивал,  коротко улыбался ему, будто говоря продолжать рассказ. Настолько размеренно, что Дима начал забывать о том, зачем пришел сюда. Из Анатолия наверняка бы вышел хороший психотерапевт, разве что он не предлагал тупые упражнения. — Что ж, тогда начнем. Вставай. Голос настолько изменился, что Дима вздрогнул и по инерции поднялся на ноги. Он стоял посреди комнаты и глупо хлопал глазами, смотря, как Анатолий выставляет на часах таймер, а после встает с кресла. Он  был даже несколько ниже Димы, но  почему-то вызывал желание вжать голову в плечи и отойти на шаг назад. Дима никого не боялся, нет, наоборот, на любой выпад в его сторону он мог ответить и не только словом, но сейчас он терялся под чужим взглядом, как школьник. Очень не хватало чего-то, на что можно было бы перевести взгляд, но телефон и все вещи остались в куртке, и Диме ничего не оставалось, кроме как стоять почти по стойке смирно. — Начнем с правил. — Анатолий смотрел прям на него, по-другому, не так, как минуту назад, в этих глазах не было и капли вежливой заботы. — Первое: все мои приказы должны выполняться беспрекословно. Ты можешь говорить лишь с моего позволения. За неподчинением идут последствия. Второе: ты здесь лишь для того, чтобы служить мне. Ты понял? Наверное, лицо у Димы слишком сильно вытянулось. И лишь стоило в чужих руках оказаться тонкому черному пруту, который медленно скользнул по диминой шее, как он вышел из оцепенения и невольно кивнул. Все, что происходило здесь, походило больше на ебаный цирк, который начинал его откровенно раздражать. — Отвечай, ты понял? — Понял, — Дима шумно сглотнул. Ему все это не нравилось, но что-то мешало сдвинуться с места. Какое право имел этот парень разговаривать так с ним? Но, казалось, имел. И отказать ему было страшно. — Отлично, — Анатолий вновь позволил себе улыбнуться и скользнул прутом  по чужой футболке вниз. — Сними это. — Что? — Дима глупо приоткрыл рот. До этого он подчинялся на автомате, делал, что велят, не задумываясь. — Сними. Это. Или мне это сделать? — чужие уголки губ приподнялись в неприятной усмешке. Нехорошей, холодной. Такой, какой почему-то Диме не хотелось перечить. Он стянул футболку через голову и неловко застыл с ней в руках, пока не дождался  насмешливого кивка. — Можешь положить. Молодец. Хороший мальчик. Издевательски, как со щенком. От этого внутри начала мгновенно подниматься ярость, она отразилась на лице Димы, в его сжавшихся кулаках. Хотелось прописать по смазливой мордочке, показать, кто тут хороший мальчик. Он сделал несколько шагов вперед, стиснув зубы, но моментально отрезвел, стоило  черному пруту в чужих руках со свистом разрезать воздух. Не по лицу, но грудь моментально обожгло от удара и Дима с каким-то оцепенением посмотрел на моментально проявившийся на коже алый тонкий след. — Разве я разрешал тебе приближаться? — Дима отошел на шаг. Больно не было, но это слабое жжение пригвоздило его к месту и заставило стыдливо поджать хвост, где-то на подкорке сознания признавая чужую власть. — Придется воспитать. На колени. У Толи были разные клиенты. И те, кому нужна была помощь, и ублюдки-фетишисты, которые только и ждали, что им позволят облизать чужую обувь, и те, кто искренне кайфовал от контакта. Никто не давал ему расслабиться, все нужно было контролировать, не увлекаться. Толя не был центральной фигурой, он лишь создавал условия для того, чтобы человек напротив мог отпустить себя, раскрыться, справиться с своими проблемами — Толя не решал их, а лишь направлял, помогал выпускать пар, переломаться и открыть в себе что-то новое. Но с первой категорией людей нужно было быть гораздо осторожнее, чем с остальными. Психологическое образование помогало, но все равно он оставался таким же человеком и методы далеко не для всех были рабочими, однако к нему обращались уже тогда, когда других вариантов не оставалось. Толя боялся накосячить с такими людьми. Боялся зайти слишком далеко и сделать хуже, и опыт ничего не значил против одного неверного действия. Он вжился, вплавился в образ, который позволял ему многое, то, чего за пределами этой комнаты Толя бы сделать не посмел. Ни сделать, ни даже подумать о том, чтобы быть с кем-то грубым, чтобы взять в руки  тяжелый кнут. Сейчас кнута не было, это было бы слишком, но человек перед ним стоял на коленях, неловкий, растерянный и стесненный отсутствием одежды. Толя подошел ближе, одним движением перехватывая черную бандану и стягивая ее вниз, таким образом, чтобы ткань накрыла глаза. В комнате были специальные повязки для этого, но пользоваться личными вещами ощущалось гораздо интимнее, Толя знал, что так воспоминания держатся гораздо дольше, стоит только взглянуть на вещь еще раз. Он слышал чужое прерывистое дыхание, обеспокоенное, тревожное, и протянул руку, небрежно касаясь чужой щеки, а после  отошел, чтобы через несколько секунд зафиксировать на шее тонкий, но крепкий ошейник с цепью, проверяя, чтобы было не слишком туго. Приходилось также смотреть за чужой реакцией, не запугал ли он клиента так сильно, что тот уже не мог сказать, нравится ему происходящее или нет. Толя намотал на кулак цепь и слабо потянул на себя, сделал несколько шагов до кресла и сел, закинув ногу на ногу, продолжая тянуть до тех пор, пока его колена не коснулся чужой лоб. — Зачем ты здесь? — в комнате была хорошая звукоизоляция, чтобы при проведении сессий не мешать остальным людям в здании, но из-за нее же сейчас Толя при должной концентрации мог услышать, как мужчина у его ног сглатывает  и поднимает голову, словно хочет посмотреть в глаза, услышать правильный ответ, но не решается без позволения снять повязку с глаз. — Я хочу услышать ответ. Зачем ты здесь? — У меня проблемы… — тот замолк, застопорился, совершенно растерялся, а Толя лишь сделал еще один оборот цепи вокруг руки. — Я… Я тут, чтобы служить. Вам служить. Мастер.  Дима ощущал себя неуютно, упираясь голыми коленями в пол. В каком трансе он снимал одежду и позволял завязывать себе глаза, он не понимал. След на груди все еще горел, а он сам горел от стыда и ловил себя на новом, непонятном, странном чувстве — ему было страшно облажаться. Он уже накосячил и боялся повторить, а потому послушно полз туда, куда его тянули за ошейник, уперся головой в чужие колени, сбито дыша от волнения. Почти впервые его так сильно подстегивало извиниться за свое поведение. Почти впервые его поставили на место. Не ответили на удар, раззадоривая, а осадили одним движением, показывая, что не стоит и думать о том, чтобы своевольничать. Здесь такое не пройдет. Дима понял это и потянулся следом за рукой, скользнувшей по его волосам, но  в тот же миг рука сжалась, оттягивая отросшие пряди. — Ты очень плохо себя вел. Был вспыльчив, несдержан. Это неправильно, — чужой голос отдавался где-то внутри, бился об ребра, обжигал. Диме казалось, что он сходит с ума. — Ведь так? Ладонь отпустила его волосы, спустилась ниже по лицу и замерла на губах, а Дима открыл рот, языком осторожно касаясь пальцев в перчатках. На вкус это было не лучше, чем облизывать кожаную куртку, но он хотел это сделать, словно это могло загладить вину. — Тебя надо наказать, ты согласен? — Диму отстранили, потянув за поводок, и он покорно последовал за ним. — Согласен, — едва шевеля пересохшими губами. Ему нужно, нужно было заработать прощение и Дима был согласен на все ради этого. До входа сюда он даже не задумывался о том, что был виноват в чем-то, но теперь был уверен в этом. Тяжело дыша, сглатывая слюну, но покорно двинулся следом, хотя его потащили за ошейник снова. Руки, опирающиеся на пол, дрожали и ныли, но он не смел подать голоса. А когда тянуть перестали, Дима услышал удаляющиеся шаги, и уже через минуту с его глаз оказалась стянута бандана. Глаза обожгло светом и ему понадобилось немного времени, чтобы привыкнуть и найти чужую фигуру. Анатолий ничуть не изменился за это время, но Дима больше не смел поднять на него глаз до тех пор, пока мужчина не взял его за подбородок и не заставил этого сделать. В руках у него оказался ремень, что до этого  был вдет в джинсы, лежащие в углу на полу. Дима не стал спрашивать “зачем”, сам догадался, когда ремень скользнул по его спине  вниз. Анатолий наклонился к нему так близко, что можно было почувствовать, как пряди его волос спадают Диме на шею. — Ни звука. Это оказывается трудно. Первый же удар обжигает гораздо сильнее, чем тот, что пришелся по груди.  У Димы горят бедра, но сдвинуться он не может, даже не пытается уйти от ударов, с каждым ощущая все сильнее, как внутри поднимается тяжелая горячая вина. Она оседала жжением в глазах, комом в горле, он ощущал себя грязным, ничтожным и недостойным даже толики чужого внимания. После десятого удара глаза совсем намокли и он едва сдерживался, чтобы не заскулить. Тихонько, жалко, не от боли, а от разрывающего нутро стыдливого чувства. Удары отдаются во всем теле и Дима, уже плохо соображая, всхлипывает, находясь на пределе. Свет словно потухает в одно мгновение, а когда загорается снова, он находится головой на чужих коленях, дрожащий, весь мокрый от пота, слез, с липкими пятнами на животе  — Дима не помнит, как кончил — и тихо плачет, пока ладонь ласково перебирает его волосы. Толя берет салфетки, осторожно приводит в порядок. Они остаются на полу какое-то время, пока слезы не прекращаются. Дальше он отводит мужчину на диван, помогая лечь, и заваривает сладкий чай,  подносит кружку к чужим губам, осторожно, по глоточку. Дмитрий приходит в себя, старается не смотреть на него лишний раз, прячет глаза, но от помощи не отказывается, дергаясь, когда Толя собственными руками вдевает ремень в шлевки и затягивает. Между ними нет и десяти сантиметров. Он не сразу убирает руки, сокращает даже ту жалкую границу, что оставалась, зная, что точно будет услышан. — Веди себя хорошо.