Комната без замка

Смерть — это свобода, но свобода не должна быть смертью.

Железная дверь, лишённая замка и ручки, впускает в прохладное подвальное помещение. Хоть дверь закрыта, через неё просачивается лёгкий ветерок и сырость серой комнаты. У противоположной стены сидит белое тело, обнимающее к груди своё собственное окровавленное сердце, вырванное через вспоротый живот вместе с другими внутренностями трупа. Неподалёку слева, всё к той же стене, прикручены две металлические петли с цепями, удерживающие руки другого бездыханного тела, полностью истерзанного многочисленными беспорядочными рваными порезами, местами со срезанной кожей, с которых ранее стекала алая кровь прямо на ледяной пол и, наполняя ведро, рядом стоящее, было слегка наполнено красной жидкостью. Справа же была лишь одна петля в потолке и оборванная верёвка, вторая же часть её лежала, завязанная узлом внизу у стены. От неё тянулись кровавые следы в центр подвала, где находилась единственная живая душа. Она наклонена к мольберту, рисуя невнятные узоры чем-то красно-коричневым. Позади неё была всё та же дверь, но в одном углу был деревянный гроб с маленькой запиской на приоткрытой крышке, а в другом — уже законченные картины с людьми на них. Какие-то картины были уже повешены, а какие просто аккуратно стояли небольшой стопкой на полу. Воздух был свежим и холодным, но чувствовался запах железа, гнили и чего-то сладковатого, что, казалось, исходило от самой художницы. Её движения были мягкими и плавными, кисть была частью её самой. На картинах, развешенных по стенам, лица людей были живыми, полными надежды на счастливое будущее. Некоторые из них были узнаваемы, их черты напоминали тех, кто теперь покоился в стенах этой серости. Все те же зелёные и голубые глаза смотрели с любовью друг на друга. Записка на гробу была полупустой, с небольшой оборванной фразой: "Ради тебя я была готова остаться в этом мире, но...". В полумраке подвала, освещаемом лишь узкими окнами под потолком, эти слова звучали как последнее признание, как отчаянная мольба быть услышанным и принятым, адресованная, возможно, самому себе или же единственному близкому. Художница, не поднимая головы, продолжала свою последнюю работу. Красно-коричневая жижа, которой она рисовала, была не краской, а чем-то более живым, пульсирующим, словно она черпала её из собственных ран. Каждый мазок был надеждой на спасение, каждая линия — болью. Картины были зеркалом её души, отражением того, что происходило в этом проклятом подвале. Она не была художником, а писателем, что запечатлел на холсте свои грехи и своих жертв. Её пальцы, испачканные кровью, что и холст, казалось, дрожали от напряжения, но не от страха. Это было скорее предвкушение завершения, освобождения от бремени. Последний штрих, и образ на мольберте обретал законченность. Это было лицо, знакомое до боли, лицо того, кто когда-то был светом в её жизни, а теперь стал причиной этой тьмы. В его глазах, нарисованных с такой нежностью, читалась та же любовь, что и на портретах, висящих вокруг. Но теперь в ней была и тень.