Первое желание

Комната была залита теплым вечерним светом, и в самом центре этого золотого марева парила она. Вихрем проносилась в пространстве, нарушая все законы физики и восприятия. Юная, до невозможности прекрасная. Длинные волосы цвета воронова крыла рассыпались по плечам и спине, усыпанные мельчайшими, словно звездная пыль, блестками. Лицо с пухлыми алыми губками и огромными темными глазами, в которых плескалось настоящее любопытство, казалось одновременно невинным и порочным. Ее фигура — тонкий стан, крутые бедра, изящные изгибы — была облачена в невесомые синие ткани, сквозь которые просвечивала кожа с холодным синеватым отливом. Десять рук — с тонкими запястьями и длинными пальцами — находились в постоянном, гипнотическом движении: то касались его плеча, то поправляли складки на занавесках, то перебирали безделушки на полке. От нее пахло далекими пряностями, озоном после грозы и чем-то неуловимо чужим. Парень сидел на краю кровати, чувствуя себя уставшим и потрепанным после долгого дня, недели, года бесконечной рутины. Он только что выдохнул свое желание в тишину комнаты, и теперь смотрел на это синее чудо, и его сердце билось чаще не только от страха, но и от странного, давно забытого чувства — предвкушения. Она замерла перед ним на мгновение, склонив голову набок, и все десять ее рук тоже остановились в воздухе. — Повтори, — ее голос звучал как переливчатый смех, и три ее руки одновременно коснулись его — одна щеки, другая — предплечья, третья — колена. Прикосновения были прохладными, легкими, как паутина. — Ты вызвал меня не для богатства? Не для власти над миром? Не для бессмертия? А для… этого? — Четвертая рука вдруг щекочуще проехала по его боку, и он непроизвольно вздрогнул, сжавшись. — Ты хочешь, чтобы я заперла тебя в лампе на целый субъективный год и… мучила щекоткой? Занималась с тобой любовью? И все это — пока снаружи пройдет всего лишь мгновение? — Да, — выдохнул он, чувствуя, как горит лицо под ее пальцами. — Именно этого. Она исчезла и тут же материализовалась прямо перед ним, опустившись на колени и подперев подбородок двумя руками. Еще три ее руки перебирали пояс его джинс, а остальные легли на его бедра. Ее золотые глаза, большие и выразительные, смотрели с неподдельным, почти детским любопытством. — Но почему? Это же не единственное твое желание? Одно из многих? Первое? — она тыкала пальцем в его грудь. — Обычно просят совсем другого. Объясни. Мне правда, правда интересно. Я столько всего видела, но такого… — Я… устал, — начал он, запинаясь и отводя взгляд. Ее пристальный взгляд был почти невыносимым. — От всего. От будильников, от метро, от отчетов, от пустых разговоров. От необходимости всегда быть собранным, принимать решения, нести ответственность. Я хочу, чтобы наконец-то кто-то другой все контролировал. Чтобы можно было просто… чувствовать. Не думать. — Чувствовать щекотку? — она наклонилась еще ближе, и ее пальцы скользнули к его подмышке, едва касаясь ткани футболки. Он замер, затаив дыхание, чувствуя, как по коже бегут мурашки. — Вот здесь? Сильно? Смешно? Унизительно? Или приятно? Что это для тебя? — И то, и другое, — с трудом выдавил он. И тут она исчезла. Он не успел моргнуть, как почувствовал ее за своей спиной. Ее грудь мягко прижалась к его спине, а одна рука медленно, почти нежно поднялась к его лицу. Ладонь, прохладная и гладкая, накрыла его рот. Следом вторая ладонь легла поверх первой, усиливая давление, но не причиняя боли. Пальцы третьей руки сжали его нос, перекрывая воздух. — А если вот так? — ее шепот прозвучал прямо в ухо, влажный и тихий. Ее губы почти касались его мочки. — Как именно? Сильнее? Слабее? Чтобы ты совсем не мог дышать? Или чтобы оставалась маленькая щель? Он инстинктивно поднял руку, чтобы отодвинуть ее ладони, но она тут же, не снимая рук с его лица, другой парой рук легко перехватила его запястье и отвела в сторону, удерживая без усилия. — Что ты чувствуешь сейчас? — ее шепот был настойчивым, любопытным. — Страх? Удовольствие? Она ослабила хватку на носу, позволив ему сделать глубокий, сдавленный вдох, но ладони с губ не убрала. — Говори. — И то, и другое, — он выдохнул прямо в ее ладонь, голос дрогнул. Она наконец отпустила его, позволив отшатнуться и откашляться. — Прости, — она не выглядела виноватой, скорее увлеченной, как ученый, ставящий эксперимент. — Надо же проверить. А ноги? — Прежде чем он успел ответить или опомниться, она в мгновение ока переместилась, легко опрокинула его на спину и, перехватив его лодыжку, стащила кроссовок и носок одним ловким движением. Ее пальцы, нежные и цепкие, немедленно впились в пятку, пробежались между его пальцами на ноге. Он дернулся, сдавленно фыркнув, пытаясь сдержать смех и отдернуть ногу, но ее хватка была железной. — Вот эти самые… милые, такие уязвимые пяточки? Их тоже? Долго и безжалостно? Целый год по твоему времени ты позволишь мне щекотать эти смешные пальчики? — Она хихикнула, и ее смех звучал как мелодичный перезвон. — Ты только посмотри, как они вздрагивают! Он не смеялся в голос, лишь кряхтел и фыркал, кусая губу, его уши горели от смущения. Говорить открыто о таких вещах было для него пыткой. — Д-да… — его голос дрогнул, пробиваясь сквозь сдавленный смех. Она на мгновение отпустила его ногу, позволив ему перевести дух, но ее руки не отпускали его полностью — одна лежала на его груди, другая перебирала его волосы. — Так, — она сказала серьезно, глядя ему прямо в глаза. — Давай по порядку. Мне нужно понять все детали. И ты будешь мне их рассказывать. Понемногу. Я никуда не тороплюсь. Она наблюдала, как он пытается отдышаться, ее десять рук то убирались, то снова касались его — то плеча, то волос, то колена, будто она не могла удержаться от тактильного контакта, от изучения каждой его реакции. — Так, — повторила она, и в ее голосе теперь звучала не только игривость, но и сосредоточенность. — Ты устал. Контролировать. Принимать решения. И ты хочешь… перерыва. Полного. Чтобы кто-то другой взял на себя абсолютно все. Даже… это? — Одна из ее рук скользнула по его животу к поясу джинсов, пальцы замерли на пряжке. — Даже то, как тебя будут ласкать, как тебя будут трогать, как доводить до края? Ты хочешь, чтобы это тоже было не твоим выбором? Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, его взгляд был прикован к ее сияющим глазам. — Какой странный, какой удивительный отпуск ты себе придумал, — она покачала головой, но в ее улыбке не было насмешки, лишь искреннее изумление. — Ладно. Давай конкретнее. — Ее пальцы расстегнули пряжку, затем пуговицу, молния медленно поползла вниз. Он замер, не сопротивляясь. — Когда мы будем заниматься любовью… — ее рука скользнула внутрь, под ткань трусов, и он резко вдохнул от неожиданного, прохладного прикосновения, — …ты хочешь, чтобы это было нежно? Или чтобы это было… по-другому? Чтобы я брала тебя силой? Каждый раз? Связывала? — Ее темные волосы вдруг ожили, несколько прядей обвили его запястья, мягко, но неотвратимо притянув их к спинке кровати. — Вот так? Чтобы ты был совсем беспомощным? Или… — она наклонилась, ее губы почти касались его уха, а рука продолжала недвижно лежать на его животе, — …ты хочешь, чтобы мы боролись? Чтобы у тебя была иллюзия, что ты можешь победить? Что ты можешь на что-то повлиять? Но это будет только иллюзия. В конце концов, я всегда буду сильнее. Я всегда буду сверху. Так? Он закрыл глаза, сглотнув ком в горле. Стыд и жгучее, давно подавляемое желание боролись в нем. — Так, — прошептал он почти беззвучно. — Иллюзия… чтобы была борьба… но чтобы ты всегда побеждала. Она замерла, ее пальцы чуть сжались на его коже. Когда она заговорила снова, в ее голосе появились новые, незнакомые ноты — что-то вроде понимания и странной нежности. — Я вижу, — прошептала она. — Я вижу, как ты устал. По-настоящему. Не просто от работы. От самой жизни. От тяжести быть собой. — Одна из ее рук коснулась его щеки, большой палец провел по кругу под глазом, будто стирая невидимую печать усталости. — Хорошо. Я исполню это желание. Не как джинн. Не как обязанность. Я сделаю это для тебя. Твои другие три желания… они подождут. Это — важнее. Она отстранилась, позволив ему сесть, но ее руки и волосы все еще легонько удерживали его, не давая убежать, создавая кокон. — А теперь давай выберем мир, — ее глаза снова заискрились, но теперь это был теплый, inviting блеск. — Лампа может быть любой. Мы можем быть в шатре в оазисе. Ты будешь засыпать под шепот песка и просыпаться от того, что я щекочу тебя солнечными зайчиками, отраженными от дюн. Или на берегу океана. Мы будем купаться ночью в теплой воде, а потом я прижму тебя к мокрому песку и буду целовать, пока соленые брызги летят на нас. Или высоко в горах, в деревянной хижине, где единственный звук — это ветер и твой смех. Или… — она хихикнула, — …в огромной квартире в самом центре мегаполиса. За стеклянной стеной будут гореть огни, лифты будут подниматься и опускаться, а тебе не будет до них никакого дела. Потому что все мое внимание будет принадлежать тебе. Он слушал, завороженный, и впервые за долгие годы его плечи по-настоящему расслабились. — Я буду мучить тебя щекоткой, — она пообещала, и в ее голосе звенела ласковая угроза. — Я буду трахать тебя до изнеможения. Я буду держать тебя и не отпускать, когда ты захочешь вырваться. Но… — она снова коснулась его лица, и теперь ее прикосновение было бесконечно нежным, — …мы также будем читать самые таинственные книги из моей коллекции. Мы будем говорить обо всем на свете. Мы будем играть в игры, в которые никто не играл тысячелетия. Я буду твоей хозяйкой на этот год. Твоей лучшей подругой. Твоей любовницей. Я позабочусь о тебе. Дай мне только слово. Он посмотрел на нее — на это синее, многорукое, прекрасное существо, которое предлагало ему именно то, о чем он даже боялся мечтать. И кивнул. — Да. Одна из ее рук мягко легла ему на грудь, прямо над бешено стучащим сердцем. — Тогда твой побег начинается сейчас. И комната поплыла, растворяясь в сиянии, что исходило от ее кожи. Он закрыл глаза, наконец-то позволив себе улыбнуться, и впервые за долгое время почувствовал, как тяжелый камень ответственности скатывается с его души.