Ещё одно «да»

      Как его голова оказалась на коленях у Нила, Эндрю, хоть убей, не помнит.       Он вовсе не собирался спать, и вообще планировал занять вечер чем угодно, кроме просмотра матча национальной сборной. После вечерней тренировки Нил отказался от просмотра со старшекурсниками, к которым по-тихому слинял Кевин, и Эндрю наивно решил, что Нил «Я-помешан-на-экси» Джостен встал на путь превращения в нормального человека.       Поэтому перед телевизором в гостиной их так редко пустующей комнаты Эндрю сидит с убийственно недовольным видом. Но когда Нил спокойно приподнимает край пледа, приглашая подсесть поближе, и выдаёт очередное «Да или нет?», что Эндрю может поделать?       — Двести двадцать четыре, — ровно уточняет он и нехотя пересаживается. А Нил на это мычит что-то утвердительное, расслабленно откинувшись на спинку дивана и прижимаясь к нему тёплым боком.       На экране туда-сюда носятся игроки команд, названия которых Эндрю совершенно не интересует. Просто горстки таких же людей, с которыми Лисы играют каждую пятницу. Очевидные победители в бело-синей форме к концу второго тайма уже даже не стараются со своим отрывом в девять очков. От этого блеск в дурацких глазах Джостена, намертво прикованных к игре, раздражает ещё больше. Ещё раздражает, как тот напряжённо замирает на каждом опасном моменте, словно не пересмотрел десятки записей с играми этой команды, совершенно неотличимые друг от друга. И Эндрю сидит и тихо бесится.       А потом Нил, не отрываясь от просмотра, запускает ладонь в его волосы на затылке, рассеянно перебирая пальцами, и всё остальное, включая чертовски красиво отбитый одним из голкиперов мяч, вдруг как-то теряет смысл.       Эндрю хмуро пялится в экран и иногда вспоминает, что нужно продолжать моргать. Матч и раньше его не интересовал, а теперь и вовсе проплывает мимо восприятия, растворяясь в накатившей странной слабости. Кажется, в какой-то момент его слегка ведёт в сторону, и Эндрю, заранее ощетинившись, ждёт едкий комментарий по этому поводу, но Нил «Короче-я-понял» Джостен совершенно неожиданно молчит и, кажется, даже не усмехается.       Эндрю наклоняется вперёд, подперев рукой щёку, чтобы Джостену приходилось неудобно тянуться к нему. И, удостоверившись, что его лица точно не видно с места рядом, прикрывает глаза, чтобы не отвлекаться от ощущений.       Когда он вновь открывает глаза, комната уже погружена в темноту, хотя шторы всё ещё открыты, и в этой темноте светящийся прямоугольник экрана невыносимо слепит. Очертания предметов тонут во мраке, он не помнит, как уснул, и чувствует совсем рядом кого-то, кто его трогает, но волна паники не успевает стиснуть горло: его надёжно укутывает плед Кевина, тепло под щекой пахнет Нилом, и осторожное поглаживание по волосам тоже совершенно определённо принадлежит ему. А его рука, разумеется, ровно там же, где Эндрю позволил ей быть.       Эндрю пытается сфокусировать взгляд: по полю всё ещё носятся игроки в той же форме, близится конец второго тайма. Счёт просто убийственный, звук трансляции отключён, и всё же, когда нападающий лидирующей команды уже без особого энтузиазма вяло атакует чужие ворота, пальцы Нила ненадолго замирают, сбиваясь на напряжённую дрожь.       Спина медленно, но верно затекает, колени у Нила жёсткие и жутко неудобные, от этого (во всяком случае, Эндрю предпочитает так думать) неприятно горят уши. Но он не шевелится и старается не дышать слишком громко, потому что последнее, чего ему сейчас хочется — это притворяться трезво соображающим и терпеть многозначительные взгляды. И чтобы Нил перестал лапать его волосы.       Его рука всё ещё лежит на затылке Эндрю, лениво пропуская пряди волос сквозь пальцы. Его касания ненавязчивые и мягкие, и Эндрю чувствует себя котом. Невыносимо бесит, что в ответ на это посягательство ему хочется лишь выбросить всё из головы и спокойно дремать дальше.       Глаза сами собой уже почти закрываются снова, когда один из нападающих без пяти минут проигравшей команды срывается с места и сложным обманным движением обходит своего «опекуна». Ладонь Нила резко дёргается с места, когда он подаётся вперёд, и вдруг переходит невидимую грань, которую прежде не пересекала, едва коснувшись кожи на шее под волосами.       Словно тут же опомнившись, Нил вздрагивает и отдёргивает руку. Он не может видеть выражение лица Эндрю, не может знать, что тот не спит, и всё равно сидит в напряжённом оцепенении и держит при себе предавшую его руку, наплевав на игру. Эндрю об этом знает, потому что за ещё одним крайне необычным приёмчиком того же инсайда от Нила не следует никакой реакции, только частое дыхание и дрожащее напряжение в мышцах, от которого его колени становятся ещё неудобнее.       Затылку почему-то становится холодно и неуютно. На нервах Нила, почти физически ощутимо натянутых, при желании можно было бы сыграть, щеке становится жёстко. Так и подмывает сказать что-нибудь отрезвляющее. И для Нила, и для себя.       И Эндрю сглатывает и сосредоточенно пялится в экран.       — Да.       Чуть севший спросонья голос едва различим, но Нил слышит и напрягается ещё сильнее.       Эндрю не видит его лица и старается не думать о том, насколько дурацкое выражение на нём только что появилось. Это дурацкое лицо прямо сейчас не маячит перед глазами, а значит, и волновать не должно.       И всё равно он чувствует себя ужасно глупо, лёжа горящей щекой на коленке у Нила под самую унылую во вселенной игру в ожидании, когда его ладонь вернётся на место. Будто всё это время только и делал, что лежал и ждал, когда Нил наконец переступит черту.       В это трудно поверить, но Нил и на этот раз воздерживается от комментариев, и лишь молча возвращает руку на место. Эндрю не уверен, но, кажется, испытывает за это какое-то подобие благодарности. Над головой не заикаются, не переспрашивают, не елозят без толку по волосам деревянными от нерешительности пальцами. Ладонь вплетается в волосы на прежнем месте и уверенно сдвигается ниже, горячие пальцы чуть обжигают кожу, от этого, полагает Эндрю, вдоль спины лениво ползут мурашки.       Нил не торопится. Его рука останавливается перед новой границей и замирает, не доходя до изгиба плеча, примерно там, где Эндрю сам обычно пристраивает ладонь на шее Нила. Рука остаётся неподвижной, пока большой палец несколько раз проводит по коже, чуть не пуская искры. Эндрю знает, что на этом месте есть маленькая одинокая родинка. Раньше он её терпеть не мог.       Дыхание сбивается, и остаётся только надеяться, что не слишком заметно.       Ушам снова становится горячо, и очень хочется, чтобы то, что происходит, продолжилось. Это новое ощущение, оно тёплое, пахнет Нилом, и оно будоражит. Наверное, у этого есть какое-нибудь мерзкое название, вроде «ласки», но от этого слова тянет блевать, поэтому остаётся просто это. Ещё одно бесчисленное это в их с Нилом «ничего», которому не хочется подыскивать название.       Ладонь всё ещё остаётся на месте. Твёрдо и надёжно.       — Да.       На этот раз голос звучит увереннее.       Колени под щекой заметно расслабляются, пальцы неспешно скользят ниже. Весомо. Ощутимо. Не пытаются обмануть ненужной лёгкостью. Не давят, но чётко обозначают своё присутствие — ровно здесь и ни миллиметром дальше.       Касания пускают по коже горячие волны, Эндрю сосредотачивается на них, чтобы отвлечься от чувства, что спина уже давно окончательно затекла и вот-вот отвалится.       Ладонь снова замирает на очередном понятном только Нилу рубеже за пару секунд до того, как Эндрю его остановит. Нил не торопит и ничего не ждёт. Просто водит пальцем по крохотному гладкому шрамику прямо на левой ключице так сосредоточенно, словно в этой едва ли полудюймовой тонкой полосочке кроется ответ на главный вопрос всей его жизни.       Эндрю никогда об этом не скажет, но в этом что-то есть. Это греет и утягивает в полусон. И Эндрю хочет сказать ещё одно «да». Всего одно.       Но он молчит.       Светящийся в темноте экран вновь начинает неприятно резать глаза; оказывается, матч давно закончился, и уже почти прошёл сегмент спортивных новостей. Из молчания медленно испаряются спокойствие и уверенность.       Нил отступает. Его ладонь возвращается к предыдущей границе, ещё несколько секунд пальцы уверенно и как-то заискивающе гладят кожу, прежде чем отстраниться. Не понятно, благодарят или извиняются, хотя в обоих случаях не за что.       — Всё нормально?       Его голос звучит спокойно, и это — ложь. Хотя Эндрю не понимает, о чём он волнуется, если сделал всё правильно.       — Да.       Всё действительно нормально. Возможно, Эндрю был бы готов признать, что это оказалось чем-то стоящим, чем-то, что в теории можно было бы продолжить. Просто не сейчас. Не сегодня. Возможно, в следующий раз.       Эндрю устраивает тот факт, что это не нужно произносить вслух. Нил умеет быть очень понятливым, когда это действительно нужно.       — Можно мне лечь?       На левой ключице всё ещё тает тепло прикосновения, новая граница, которой суждено быть пересечённой. А за каждую нарушенную границу необходимо платить, и на сегодня тариф установлен. Эндрю наконец ворочается и чуть потягивается, разминая затёкшую спину. Пристраивается поудобнее, отрицательно мычит и утыкается носом в неприятно жёсткую, противную, глубоко ненавистную коленку Нила. И засыпает ему назло.