Вкус жизни

- Ты околдовала меня дущой и телом, я люблю, люблю тебя.

И с этого дня хочу быть

с тобой неразлучен.

- Я тоже этого хочу.

Дождь застилал лобовое стекло, превращая португальские холмы в размытые акварельные пятна. Арсений мрачно смотрел на дорогу, щетки работали на максимуме, отстукивая монотонный ритм, под который он уже готов был уснуть. Очередной город, очередной пейзаж. Глаз фотографа замылился, он больше не видел красоты — только ракурсы, свет, композицию. Душа его, как и этот хмурый день, была затянута тучами. На заправке он заметил его первым. Худой парень в промокшей насквозь яркой куртке сидел под навесом на рюкзаке, сгорбившись и безнадежно тыкая пальцем в экран мертвого телефона. Что-то в его позе кричало о полной, абсолютной катастрофе. Арсений, брезгливо морщась, купил двойной эспрессо и уже направлялся к своей машине, когда парень поднял на него взгляд. Большие, светло-карие глаза, в которых читался панический ужас и мольба одновременно. «Извините, вы не говорите по-английски?» — голос его дрожал. Оказалось, Женю обчистили в поезде. Украли рюкзак с документами, деньгами, картами. Остался только тот, что под ним, с парой футболок и заветным блокнотом для скетчей. Он был здесь один, растерянный и совершенно беспомощный. Арсений вздохнул. Циничный внутренний голос призывал оставить его, кинуть пару евро на автобус и забыть. Но он неожиданно для себя сказал: «Садитесь. Довезу до Лиссабона, до посольства». Так началось их путешествие. Первые часы ехали молча. Женя робко жался к дверце, смотря в окно на расходящиеся тучи. А потом не выдержал: «Ой, смотрите! Какие потрясающие облака!» Или: «Остановитесь, пожалуйста, можно я сфотографирую того ослика? Он такой милый!» Арсений ворчал, но останавливался. Он давно перестал замечать осликов. Для него они были просто частью пейзажа. А Женя восхищался всем: вкусом теплого сливочного сыра, продающегося на обочине, стайкой резвых котят у заправки, а вечером — усеянным звездами небом, которое он разглядывал, запрокинув голову. Он был художником-графиком, сбежавшим из Москвы от нападок семьи. «Отец — хирург, мать — юрист. Они считают мое увлечение детскими картинками и глупостью. Ждали, что я пойду по их стопам, а я… я сбежал вот сюда, и теперь они точно уверены, что я неудачник», — признался он вечером за ужином в крошечной таверне. Арсений, обычно скупой на слова, вдруг рассказал о своем выгорании. О том, что за гонкой за идеальным кадром потерял способность просто видеть. Женя слушал, не перебивая, и в его глазах не было жалости — только понимание. Их путешествие затянулось. Поездка до посоля растянулась на несколько дней. Арсений больше не торопился. Он ловил себя на том, что снова начал смотреть вокруг, а не просто оценивать освещение. Он фотографировал не пейзажи, а реакцию Жени на них: его восторг, его задумчивость, его улыбку. Он был околдован. Сначала его душой — этой хрупкой, ранимой, но не сломленной из-за внутренней силы, потом умением радоваться мелочам. А после и телом — каждый случайный взгляд, каждое прикосновение к руке отзывалось током. Однажды ночью, в маленьком отеле, где им пришлось делить комнату на двоих из-за отсутствия мест, Арсений не выдержал. Они стояли на балконе, а над ними сияли звезды. Он повернулся к Жене и взял его за руку. «Ты околдовал меня душой и телом, я люблю, люблю тебя», — прошептал он, и это прозвучало как заклинание, срывающее все оковы. — И с этого дня хочу быть с тобой неразлучен». Женя выдохнул, и в его глазах блеснуло облегчение. «Я тоже этого хочу. Больше всего на свете». Мужчины добрались до Лиссабона за три дня. Неделя в городе пролетела как один счастливый, сумасшедший миг, но реальность настигла их у здания авиакомпании. У Жени был куплен билет домой, проблемы с документами удалось решить, а у Арсения же был заключен контракт на съемку в Испании. Они стояли в аэропорту, и Жене звонила мать. Он отвернулся, и Арсений слышал обрывки фраз: «Да, мам, я в порядке… Нет, это не блажь… Он очень хороший человек… Возраст? Да какая разница!» Парень положил трубку и побледнел. «Они ждут меня дома для «серьезного разговора». Сказали, что я опозорил семью своим побегом и теперь еще и…» Он не договорил. Они расстались у входа на посадку. Молча, крепко обнявшись, не в силах произнести ни слова прощания. Месяц разлуки тянулся мучительно. Арсений в солнечной Испании снова чувствовал себя потерянным. Камера снова стала просто инструментом. Мужчина звонил Жене каждый день, тот пытался бодриться, но в его голосе слышалась усталость. Он говорил о постоянных ссорах, о том, что родители угрожают лишить его поддержки, что отец называет его отношения с Арсением «нездоровой зависимостью запутавшегося мальчика». «Они не понимают», — тихо говорил Женя, и Арсений слышал, как ему тяжело. Однажды ночью раздался звонок, Арсений, вздрогнув, схватил трубку. «Я все понял», — голос Жени был твердым, без тени сомнения. — Я не мальчик, и мой выбор — это мой выбор. Я не хочу жить так, чтобы они одобряли. Я хочу жить с тобой. Если ты еще…» Арсений не дал ему договорить. «Где ты?» «В аэропорту Шереметьево. Рейс в Мадрид через три часа. Я сбежал. Окончательно». Через двенадцать часов Арсений ждал его в зале прилета. Когда Женя, бледный, с синяками под глазами, но с сияющей улыбкой, прошел через контроль, они не бросились друг другу в объятия при всех. Они просто встретились взглядами, и в них было все: и боль разлуки, и тяжесть принятых решений, и бесконечное облегчение. Мужчины вышли на улицу, к такси. Женя молча достал из кармана помятый блокнот. На последней странице был нарисован Арсений, спящий в машине на обочине под португальским солнцем. А ниже — той же рукой выведено: «И с этого дня хочу быть с тобой неразлучен». Арсений взял его руку в свою. Дорога домой была только началом.