Были ли мы счастливы?

Не думаю, что на свете есть люди

счастливее, чем были мы.

Последний луч солнца, густой и тягучий, как мед, застрял в макушках сосен, оставляя мир внизу в предвечерней синей прохладе. Воздух на дачном участке был насыщен запахами: дымок от мангала, пыль с проселочной дороги, сладковатый аромат увядающей сирени и горьковатый — хвои. Дача Павловых больше не была дачей Павловых. Выцветшая табличка «Мой адрес — не дом и не улица…» висела криво, и один винт уже отходил от рассохшейся древесины. Это был просто участок с домом, выставленный на продажу. Последний сбор. Пять фигур расставлены по нему, как живые экспонаты в музее собственного детства. Александр Иванович Павлов прислонился к косяку веранды, сжимая в руке банку с холодным пивом. Его некогда взрывная, собранная из пружин и молний фигура теперь осела, расплылась. Широкие плечи стали тяжелее, живот мягко нависал над ремнем потертых джинсов. Лицо, на котором в пятнадцать лет красовались ссадины и сияющая ухмылка, теперь обветрено и покрыто сеточкой мелких морщин у глаз. Волосы, густые и непослушные, коротко стрижены, с проседью на висках. Он был механиком. Это читалось во всем: в привычной готовности к физическому усилию, в грубоватых, но ухоженных руках со следами машинного масла, въевшегося в поры, в спокойном, чуть усталом взгляде человека, который знает, как починить то, что ломается. Семейное положение? Разведен. Не сложилось. Детей нет. Характер угас не до конца, где-то глубоко тлели угли его знаменитой ярости и отчаянной прямоты, но сейчас их присыпало пеплом будней и разочарований. Алиса Викторовна Гридина, по молодости Лиса, сидела на скрипучих качелях, одной ногой отталкиваясь от земли. Ее спортивное прошлое выдавалось в каждом движении — они были точными, экономными, но полными нерастраченной энергии. Под облегающей футболкой угадывался плоский, крепкий живот, а в глазах, узких и светлых, по-прежнему жил острый, цепкий ум. Но если раньше это был взгляд охотницы, рвущейся к победе, то теперь — тренера, который уже знает, что не всех можно привести к чемпионству. Ее лицо почти не изменилось, лишь стало жестче, собраннее. Она была не замужем, а дети были чужие, только на тренировках, на два часа в день. Она так и жила — короткими сессиями, между которыми оставалась тишина. Характер — собранный, волевой, с неизбежной долей цинизма, приобретенной за годы работы с родителями юных гимнасток. Наталья Андреевна Руднева хлопотала вокруг стола, расставляя тарелки с салатами. Ее красота, та самая, что сводила с ума полшколы, не ушла, а перешла в другую стадию. Из хрупкой, воздушной девочки она превратилась в пышную, румяную женщину. Ямочки на щеках стали глубже, волосы, собранные в небрежный пучок, сияли золотом даже в сумерках. В ее движениях была мягкая, убаюкивающая грация матери, постоянно носящей на руках ребенка. Она казалась самым цельным человеком здесь: трое детей, муж— успешный стоматолог, дом — полная чаша. Но если приглядеться, в уголках ее губ таилась усталость, а в глазах, таких же голубых и ясных, иногда проскальзывало что-то отчужденное, будто она мысленно всегда была не совсем здесь. Ее характер — казаться слабой, чтобы быть сильной. Она мастерски создавала уют и комфорт, но делала это с таким расчетливым умением, что порой возникал вопрос: что хочет она сама? Не дети, не муж, а она. Азиз Самвелович Сакиров молча сидел за столом, аккуратно складывая салфетки в сложные фигурки. Его тихая, незаметная натура нашла себе идеальное применение. Он был бухгалтером. Точность, порядок и цифры. Он сильно изменился внешне: из тощего очкарика с торчащими ушами превратился в ухоженного, даже элегантного мужчину в дорогих очках и идеально отглаженной рубашке с короткими рукавами. Волосы были уложены с безупречной аккуратностью. Он казался самым успешным и спокойным. Женат, двое детей-школьников, ипотека и новый автомобиль. Но в его молчаливости читалась не уверенность, а прежняя скованность. Он так и не научился быть душой компании, предпочитая оставаться ее тихим, внимательным наблюдателем. Его перфекционизм выступал щитом от хаоса внешнего мира и собственных невысказанных мыслей. Игорь Матвеевич Зосимов прибыл на дачу последним, снимая летную куртку и оставляя ее на руле своего не самого нового «Фольксвагена». Он вытянулся в шезлонге, закинув ноги в прочных кроссовках на соседний стул. Пилот. Это звание висело на нем, как самый дорогой костюм. Он и выглядел соответствующе: подтянутый, с прямой спиной, с обветренным лицом человека, который часто смотрит на землю с высоты десяти километров. Его увлечение самолетами прошло весь путь от моделей на столе до настоящего лайнера. В его глазах, всегда устремленных куда-то вдаль, жила неудовлетворенность. Легкие, ни к чему не обязывающие романы со стюардессами были его стилем жизни. Казалось, он все еще искал ту самую посадку, которую можно совершить раз и навсегда. Он был романтиком, закованным в строгие инструкции и расписания рейсов. Тишину нарушил Сашка, хрипло кашлянув и подняв банку. — Ну что, старики… Выпьем за старину. За то самое лето девяносто пятого. Не думаю, что на свете есть люди счастливее, чем были мы тогда. Фраза повисла в воздухе, густая и сладкая, как тот солнечный мед. Она казалась неоспоримой. Все молча подняли свои банки и стаканы. Взгляды встретились, и на секунду в них вспыхнул один и тот же огонек — отблеск того самого общего солнца. — Помните, как мы тут шалаш строили на сосне? — первой нарушила паузу Лиса, ее лицо смягчилось улыбкой. — А как же, — хрипло рассмеялся Сашка. — Я же чуть с нее не грохнулся, когда перекладину крепил. Азя внизу стоял, инструкцию по технике безопасности читал с серьезным видом. — Это была не инструкция, — поправил его Азиз, не поднимая глаз от своей салфетки-лебедя. — Это был чертеж оптимального распределения нагрузки. Ты его, конечно, не послушал. — Зато шалаш стоял до осени! — воскликнула Наташа, и в ее голосе зазвенели нотки той самой, шестнадцатилетней восторженности. — Мы там арбуз прятали и бутылку шампанского, которое Гар стырил у родителей. — «Советское», полусладкое, — с легкой гримасой добавил Игорь. — Тошнотворная гадость. Но тогда казалось — нектар богов. Они засмеялись. Смех был немножко нервным, немножко наигранным, но он был. Лед тронулся. Воспоминания полились рекой, сначала робким ручейком, потом все увереннее, смывая налет лет и быта, обнажая тех юных, бесшабашных людей, которыми они были. — А помнишь, Лис, как ты на спор на турнике двадцать пять раз подтянулась? — Сашка смотрел на нее с тем же восхищением, что и двадцать пять лет назад. — Двадцать семь, — поправила она, и в ее глазах блеснул огонек. — А потом ты, Сашка, полез показывать, как надо, и турник сломал. Рухнул вместе с ним на картошку. — Зато зрелищно! — Он расхохотался, и его живот дрожал от смеха. — Отец потом неделю прощения просил, что турник старый поставил. — А помните дискотеку в школе? — Наташа заговорщицки улыбнулась, и ямочки на ее щеках стали еще глубже. — Азя весь вечер просидел в углу, а Гар пытался пригласить меня на танец, но перебрал лимонада и икал на всю школу. — Это не лимонад, — мрачно буркнул Игорь. — Это экспериментальный коктейль от Сашки. Лимонад, дрожжи и сахар из столовой. Бродило это дело три дня в его портфеле. — Зато весело было! — Сашка отмахнулся. — А потом мы с Лисой пошли драку с ребятами из параллели разнимать… Вернее, она пошла разнимать, а я — присоединяться. Лиса фыркнула: — Ты тогда здоровенного Макарова свалил одним ударом. У него смена кассеты заклинила, и он полез драться. Причина эпическая. — А я вам новую кассету на следующий день принес, — тихо сказал Азиз. — «Кино», «Группа крови». — Наш гимн! — воскликнул Сашка. — До сих пор помню, как мы тут у костра ее орали. Они замолчали, каждый в своем воспоминании. Казалось, дача наполнилась призраками: вот тень юного Сашки бежит с криком через огород, вот Лиса лихо забирается на крышу сарая, вот Наташа, смеясь, плетет венок из одуванчиков, а за ней по пятам ходит застенчивый Гар с фотоаппаратом. Азиз сидит на ступеньках с книгой, но взгляд его устремлен не на страницы, а на них, на своих друзей, таких ярких и недосягаемых. — Эх, — выдохнул Сашка, вскрывая вторую банку. — Вот это было время. Ни забот, ни проблем. Только солнце, речка и… — он запнулся, ища слово. — И чувство, что все впереди, — закончила за него Лиса. Ее взгляд был устремлен куда-то вглубь сада, в сгущающиеся сумерки. — Что весь мир лежит у ног, и нужно только выбрать направление. — Мы же хотели уехать в Питер, помнишь? — оживилась Наташа, обращаясь к ней. — Снять квартиру впятером. Учиться, работать… — Ты — в модельный бизнес, я — в большой спорт, Гар — в летное, Сашка — в десантники, а Азя… — Лиса перевела взгляд на Азю. — В политех, на программирование, — безразличным тоном закончил он. — Это был не самый плохой план. — Не самый плохой? — Игорь фыркнул, отхлебывая пиво. — Это был гениальный план! Полная свобода. Никто над душой не стоит. Одни сплошные возможности. Он говорил с жаром, но в его словах слышалась горечь не сбывшегося. — Что нам помешало? — наивно спросила Наташа. Повисло тяжелое, неловкое молчание. Помешала жизнь. Первая серьезная любовь Наташи к студенту из института, которая закончилась беременностью и срочным замужеством. Перелом ноги у Алисы, который поставил крест на большой спортивной карьере и заставил ее остаться в городе, поступив в пед. Призывная комиссия, забравшая Сашку не в десантники, а в стройбат, после чего он вернулся другим, более грубым и замкнутым человеком. Поступление Азиза на бухгалтерский, потому что это было «надежно и перспективно», а не из-за любви к цифрам. И только Гар улетел, как и мечтал, но его полеты оказались одинокими. — Ничего не помешало, — резко сказала Лиса. — Просто выросли. У всех свои пути появились. Она встала с качелей и подошла к мангалу, чтобы перевернуть шашлык. Движения ее были резкими, почти сердитыми. Она ненавидела эту игру в «а что если бы». Это было бесполезно и больно. — Да ладно тебе, Лис, — Сашка положил ей на плечо тяжелую ладонь. — Побухтим немного. Грех не вспомнить. Мы же правда были счастливы. Он смотрел на нее, и в его глазах она прочитала что-то такое, от чего по телу пробежали мурашки. Что-то давно забытое, теплое и колющее одновременно. Она отвернулась, делая вид, что поправляет угли. — Конечно, были, — бодро, слишком бодро сказала Наташа, чувствуя нарастающее напряжение. — И сейчас у всех все хорошо! У меня дети, у Азиза карьера, у Гара небо, у Сашки… у Сашки золотые руки, а у Лисы — свои чемпионки! Ее попытка создать позитивный настрой повисла в воздухе никем не подхваченной. — Чемпионки, которые плачут из-за тройки по геометрии и бросают спорт, потому что мальчик понравился, — сухо констатировала Лиса, возвращаясь к столу. — А у меня небо, по которому я вожу с сотню таких же, как я, скучных деловых людей из пункта А в пункт Б, — добавил Игорь. — Романтика. — Бухгалтерия — это вам не десант, конечно, — вставил свое слово Азиз, и в его тоне впервые прозвучала едва уловимая язвительность. — Никакого драйва. Сашка мрачно посмотрел на него. — Ты хоть знаешь, Азя, что такое настоящая драка? Не на цифрах, а вживую? Когда тебе морду ломают не за прибыль, а просто потому, что посмотрел не так? Воздух накалился. Ностальгический флер начинал рассеиваться, обнажая старые, нерешенные конфликты и новую, взрослую неприязнь. — Ой, перестаньте! — всплеснула руками Наташа. — Давайте лучше есть, а то шашлык остынет. И вспомним что-нибудь хорошее! Они угрюмо пересаживались за стол. Начали есть почти молча. Воспоминания больше не казались такими уж радужными. В каждом из них, если копнуть глубже, уже тогда таились семена будущих проблем: безрассудство Сашки, приведшее его к травме и упущенным возможностям; жесткий перфекционизм Лисы, отталкивавший людей; наивная зависимость Наташи от чужого мнения; высокомерие Гара; пассивность Азиза. — Помните, как мы закопали капсулу времени? — снова, уже с оттенком отчаяния, начала Наташа. — Ещё письма себе в будущее сочиняли. — Да, — оживился Гар. —Я свое, кажется, до сих пор где-то храню. — И я, — кивнула Лиса. — А я свое выбросил, — сказал Сашка. — После армии. Глупости детские. — А я… я, кажется, потерял, — соврал Азиз. На самом деле, он перечитывал его каждый год в день своего рождения, сверяя достигнутое с тем, что обещал себе в шестнадцать. И каждый раз ему становилось немного горько. — Давайте раскопаем сейчас! — неожиданно предложила Наташа. Ее глаза горели. Это была попытка вернуть тот самый, ускользающий вечер. — Ну правда! У нас есть время. Несогласных не нашлось. — Значит, решено! — Наташа, не терпя возражений, встала из-за стола. — Я знаю, где лопата. Кто со мной? В ее голосе звучала та самая, давно забытая решимость. И против воли, по инерции, по мыслям о том, что это может стать хоть каким-то связующим звеном, они поднялись. Все, кроме Азиза. — Я тут посижу, — сказал он. — Доделаю лебедя. Он наблюдал, как они, четверо сорокалетних взрослых людей, с фонариком и лопатой, пошли вглубь сада, к той самой сосне, на которой когда-то был шалаш. Их тени, смешные и длинные, прыгали в свете фонаря. Они смеялись, спотыкались, Сашка что-то кричал, Наташа визжала. На мгновение они снова стали теми детьми. Азиз достал из кармана бумажник. Оттуда, из потайного отделения за кредитками, он извлек сложенный вчетверо, пожелтевший листок. Его письмо. Письмо шестнадцатилетнего Азиза самому себе. Он его не потерял. Он знал, что привезет его сюда. Он знал, что этот вечер закончится именно так. Азя развернул листок и в свете садового фонаря пробежался по строчкам, написанным аккуратным, почти каллиграфическим почерком. «Здравствуй, будущий Азиз! Если ты это читаешь, значит, у нас все получилось. Мы с друзьями живем в Питере. Я стал крутым программистом, может, даже работаю где-то в Штатах…»* Далее шли подробные, наивные планы на жизнь. Уверенность в дружбе, которая никогда не прервется. Уверенность в любви, которая вот-вот случится. Уверенность в себе. Азиз медленно, очень медленно разорвал листок на мелкие кусочки. Потом на еще более мелкие. Он поднял голову и посмотрел в темноту сада, откуда доносились взрывы смеха и возня. Его лицо, обычно такое невозмутимое, исказила гримаса боли. Он больше не мог сверяться с этим письмом. Правда была в том, что он — бухгалтер Азиз Сакиров, сидящий на проданной даче своих друзей, с ипотекой, семьей и тихим, методичным отчаянием, которое он глушил безупречным порядком в отчетах. Он сгреб клочки бумаги в ладонь и сунул их в карман. А потом взял со стола идеально сложенного бумажного лебедя, посмотрел на него и одним резким движением смял в комок. В этот момент из темноты вынырнули они. Все четверо, грязные, запыхавшиеся, но сияющие. Наташа несла в руках ржавую жестяную коробку из-под печенья. — Нашли! — торжествующе объявила она. — Представляешь, Азя? Она же там была! В том самом месте, под корнем! Мы ее закопали, но потом я испугалась, что ее кто-то найдет, и откопала! И спрятала в сарае, под крышей! Она поставила коробку на стол, та была тяжелой. Годы, влажность и время склеили ее содержимое в единый комок памяти. — Вскрываем? — с детским азартом прошептал Сашка. Они облепили стол. Алиса ножом поддела крышку. Она поддалась со скрипом. Внутри лежало то, что когда-то было их сокровищами: слипшиеся конфеты, проржавевшая кассета, смятые фотографии, несколько монет и наклеек. Друзья замерли, глядя на эту капсулу времени. Это была не просто коробкой с хламом. В ней были они. Настоящие. И в этот самый момент, когда Сашка потянулся за своим конвертом, с дороги донесся нарастающий грохот молодежной музыки из машины, резкий смех, визг тормозов. Мир, который они на мгновение пытались оставить за скобками, грубо ворвался в их хрупкое ностальгическое пространство. И он был громким, ярким и абсолютно чужим.