Ociężałość.

***

      Чужой загородный, такой знакомый, дом отдавался лёгкой тревогой в душе и мимолётным удушием. Сидя в гостиной, девушка пыталась унять дрожь в руках, что никак не хотели слушаться. Может, не дано Стефании спокойствие попросту? Может быть, но такие мысли та старалась откидывать куда подальше.       Но в последнее время это стало сложнее. Сложнее держать себя в руках, словно тисках, сложнее вставать по утрам, сложнее жить. Ведь очередной день показывал насколько же она безнадёжна, заставляя опять рефлексировать над своей всей прожитой жизнью. Мерзость. Та старалась не падать духом, но чувствовать себя даже "нормально" уже не получалось.       Тяжёлый вздох. Руки опускаются на сведённые колени, крепко сжимая ткань дорогих брюк. Ожидание сводило её с ума, в прямом смысле этого слова. Полячка чувствовала, как во рту пересохло от грядущей паники и срыва. Действие антидипресантов скоро прекратиться, как "чудесно". Та, через силу, выдавила из себя подобие улыбки. Вена — персона любопытная, явно поинтерисуется на счёт вялого духа польской столицы.       В соседней комнате же трудились сама хозяйка дома, столица Австрии, София, заваривая фруктовый чай и сервируя тарелку с угощением. Та прекрасно помнила, что Стефания на диете, но разве та откажется от своих любимых, аппетитных пироженых?       Вена, верно, не случайно их купила, завидев на полке супермаркета, всё таки, ей часто не хватает Вислы в своей жизни. Что же так повлияло на их отношения, сделав их невыносимыми? Австрийка не знала, может, война, либо её предательство во времена раздела Речи Посполитой.       Вин, честно, сейчас часто сожалела о многих своих действиях, которые были связаны со Стефанией. Да, это всё в прошлом, но за раной, в последствии, следует шрам, зудящий рубец на коже, что сходит лишь в редких случаях. Они города, у них шрамов не остаётся, так хотелось бы сказать. Но некоторые, всё таки, остаются, наглядно показывая чувства города об этом событии и то, что забыть он это никогда не сможет.       Мысли, тяжёлые, гнусные, развеялись со свистом закипевшего чайника. Та сняла его с плиты, заваривая ароматный чай в небольшом стеклянном чайничке. Варшава, как помнит София, любила этот чай, так что Вена надеялась, что эта любовь не прошла, доставая две стеклянные чашки из шкафчика.       —Я рада, что ты, всё таки, прийняла моё приглашение...— Уже в гостиной обращается австрийка к блондинке. Та хотела ещё сказать "Стефания", но не посмела. Какое-то давящее чувство вины и отчуждённости не позволило обратиться к когда-то близкой подруге по имени. Натуральные, светлые кудри легко покачнулись, поверни Висла голову в сторону Софии. Вена всегда с неким восторгом смотрела на эти пшеничные локоны, наглядно показывающие славянское происхождение. Не такое благородное, как у австрийки, но какая разница?       —Я не могла поступить иначе, мы ведь друзья.— Последнее слово звучало слишком отчуждённо и, словно неправильно. Стефания прекрасно понимала, что они больше не подруги, никогда ими не были и не будут. София же, как бы странно это не прозвучит, явно тешила себя жестокой илюзией, которую Висла лишь поддерживала.       На лице австрийской столицы появилась мягкая улыбка. Полячка же почувствовала прилив усталости, как же все её утомили. София расставляет чашки, наливая ароматный, фруктовый чай, сперва гостье, а потом и себе. Она не поклонник фруктов и ягод, но готова уступить подруге в предпочтениях на сегодня. Запах приятный, свежей груши и смородины. Стефания помнит, когда-то она любила этот чай. Когда-то.       Когда была слишком наивной и глупой, несмотря на возраст и опыт. Груша и смородина, какое же мерзкое сочетание, Вислу сейчас стошнит, не так от запаха, как от отвратительного послевкусия разочарования. В первую очередь в самой себе. В лице полячка никак не меняется, всё так же легонько улыбаясь хозяйке, когда внутри готова согнуться пополам. Та невесомо берёт чашу, делая первый глоток, терпкий, не слишком яркий на вкус напиток слегка обжёг горло, согревая тело изнутри.       Приятный вкус, настолько знакомый, что хотелось выплюнуть всё обратно.       —Как тебе?— Слегка взволнованно спрашивает Тереза. Стефания знает, что австртйка не любит проявлять свои эмоции на людях, потому в беспокойство не слишком то верила. София то? И будет в действительности беспокоиться, понравился ли полячке чай? Что за глупость. —Насколько я помню, тебе он нравился, решила подать именно его.       —Да, нравился...— Тянет без особого интереса славянка, помешивая ложкой жидкость в чашке. Врала та отлично, ведь делала это сотни раз, Софии не стоит знать, что Висле от чая хочется лишь рыдать и биться головой. —Но в последнее время я пью больше кофе.       Та без колебаний отбивает ещё чая, сглатывая ком вместе с жидкостью. Тошнит. И ведь проблема далеко не в чае.       С последнего их чаепития, прямиком за день до того чёртового собрания, она больше никогда не пила чай, вспоминая о Вене каждое чаепитие на котором была, где не попробовала ни капли ароматной жидкости. Кофе та пила редко, просто из-за резкого вкуса, ведь он отрезвляет, заставляет кривить лицом от горечи.       —Я так рада, что не прогадала.— Стефании эта радость показалась фальшивой, или же она просто не желает больше верить подруге. —Вот, я знаю, что ты на диете, но это твои любимые пероженые. Я надеялась, что ты попробуешь хоть кусочек.       Диета — хорошее оправдание резко сброшеному весу и истощённости. Может, это также было оправданием её нежелания есть в целом. Побочный эффект от препаратов, отсутствие голода и сброс веса. Хотя та и до лекарств особо есть не хотела. Но сейчас, всё таки, хотелось попробовать, просто от тоски, возможно.       Что бы Стефания не говорила, внутри та чувствовала себя слишком пусто без их извечных посиделок в прошлом. Да и без Софии в целом. Потому и хотелось, хоть и на мгновение, но ещё раз оказаться в прошлом и почувствовать эту, уже горем забытую, лёгкость в душе и некое умиротворение. Хоть разум трезво и внятно твердил, что близких у неё уже нет и никогда больше не будет, ведь это на лучше.       —Да, но я, всё таки, попробую, почему и нет.— Тянет та, наблюдая, как учтиво хозяйка кладёт две пироженых в небольшую тарелку, ставя её перед гостьей. —Dziękuję bardzo.       От польской речи несколько неестественно пробирает приятной дрожью. Она редко слышит славянскую речь в целом, потому уже и отвыкла от этого странного акцента и грубости.       —Proszę bardzo.— Вспоминая польские вычурные слова, отвечает на благодарность австрийка. Польский очень интересный язык, та с упоением смакует каждое слово, что изрекла на нём. Полячка лишь кивнула, отламывая ложечкой небольшой кусочек угощения. Та сразу же почувствовала терпкий вкус малины на языке, такой хорошо знакомый. Вкусно, правда. Жаль, что она больше их не любит, но плохими пироженые из-за этого не стали. Висла была слегка удивлена, что продукцию этой марки, всё ещё, продают на полках магазинов, ещё и в Австрии, где всё славянское чуждо и неприемлемо.       —Ну как? Вкус остался таким же, насколько я его помню.— Интересуется хозяйка дома.       Блондинка лишь легонько улыбнулась, как-то грустно, правда. Она не совсем понимала, для чего Софии эта встреча, их время было много лет назад и давно иссякло. Время, когда они ещё могли похвастаться статусом "подруги". Но как бы там нибыло, в некотором смысле Стефания скучает по тем временам, когда на мгновение забывает о разочаровании, которое отправлял её изнутри ещё с момента... а когда, собственно?...       Висла плохо помнит, может и не нужно вовсе, ведь куда важнее сейчас справиться с последствиями, нежели с причинами, что были несколько веков назад и вовсе стёрлись из памяти.       —Да, он очень схож.— Изрекла польская столица, ложа ложечку на блюдце. —София... зачем ты, на самом деле, меня позвала? Неужто просто пить чай?       Тереза грустно вздохнула, опуская глаза в пол. —Знаешь, я...       Та замялась, а стоит ли вообще отвечать? Поймёт ли её Стефания? Полячка ведь очень сильно изменилась с тех времён. Очень.       —...я очень много раздумывала и поняла, что действительно скучаю по старым временам, когда мы были настоящими подругами. —Достаточно тихое признание звучало до нельзя громко в затихшей гостиной. Сколько не тренируйся, заветное "Я по тебе скучаю" так и прозвучит, Вин, верно, слишком горда для этого.       —Может ты меня не понимаешь и не поверишь, если я скажу, что, действительно, сожалею, ведь, скорее всего, именно я разрушила наши хорошие отношения тогда.— Ком нарастающей истерики стал в горле мешая нормально дышать. Как же хотелось верить в эти слова, но умом польская столица понимала, что верить нельзя. Нельзя поддаваться, ведь прошлое должно остаться в прошлом, и никак иначе. Та не имеет никакого желания приобрести ещё одно разочарование, которых она уже даже не сосчитает, в её жизни.       —Я тебя понимаю и верю.— Слишком холодно для таких тёплых слов. По спине автрийки прошла мелкая дрожь. —Только я не хочу ничего возвращать, разве тебя не устраивает, что есть сейчас?       Минутная пауза и Стефания продолжает. —Ты разве не рада нашим хоть и не идеальным, но достаточно хорошим отношениям? Зачем ворошишь прошлое, София? Тебе оно так нравится?       София молчала, видно, что нет, та сомневалась, ведь очень скучает по той прошлой жизни в окружении Стефании. Тот образ блондинки, та фигура, которую в своей голове взрастила Тереза вряд-ли был схож с нинешней Стефанией, но в него так хорошо верилось.       —Нет, что ты, но я бы, действительно, хотела вернуть наши добрые отношения, чтобы они были как тогда...       —Как когда?— София замялась, молча опустив голову. Она вряд-ли найдёт в себе сил переступить свою гордость к заветному ответу. —София, ты меня предала и бросила на растерзание России и Германии, хоть сейчас оставь меня, наконец, в покое.       Слова, что резали глубже любого ножа, больно впивались в сердце австрийской столицы. Та понимала, что сказаное правда, но смириться с таким положением дел всегда слишком сложно. Хотя со Стефанией всегда так, слишком сложно, слишком непостояно, и слишком хорошо. Настолько, что теряешь рассудок и чувство времени. Может, она, действительно, просто влюбилась?       —Понимаешь, есть вещи с определённым сроком годности, у дружбы этот срок тоже есть. Так вот наш уже давно истёк, наша дружба уже давно не та. Смирись и отпусти.       Как же больно это слышать, хоть австрийка и понимала, что стоит прислушаться, ведь полячка говорит всё верно. Только вот та не хотела её слушать, как и всегда, может, именно из-за этого у их дружбы был срок. Кто знает, но только не Вена. Та понуро опустила голову, с неким отчаянием переваривая услышаные слова.       —Спасибо за гостеприимство и угощения, всё было вкусно, как всегда. Мне уже пора. Ждут дела.— Достаточно холодно изрекла, как приговор, Варшава. Встав из-за стола, та направилась в прихожую.       Вена, шмыгнув носом, проследовала за ней, решив, видимо, проводить. Та неотрывно и несколько виновато наблюдала, как изящно, хоть и слегка нервно польская столица застегивала своё пальто и надевала сапоги.       —Стефания, если захочешь, то можешь приходить в любое время, я буду рада.— Тихо молвила София, легонько улыбаясь. Висла потупила взглядом в пол, собираясь с мыслями, что, словно песок, ускользали с её разума.       —Конечно, береги себя.— Попрощалась блондинка, покидая австрийский дом. На душе было слишком пусто после этой встречи, а в горле осела неприятная горечь. В голове не было ни одной мысли, а на лице ни одной эмоции, сил на дела, которые её ждут вообще не было. Действие препарата закончилось.

***

      Странно осознавать, что ты, когда-то столица великой державы, сейчас жалкое месиво, не способное даже банально поесть, не заставляя себя.       Варшаве странно, но никак не страшно. Страх, как и все остальные чувства с эмоциями, давно покинул её. Ей было плевать. На всё, на работу, здоровье, людей. Её некогда огромная жизнь теперь умещалась в маленькой баночке достаточно сильных антидепресантов, которые, хоть и всего на несколько часов, но возвращали вкус жизни полячке.       Мысли путались, превращаясь в липкий ком безформеного нечто в её голове. Взгляд не фокусировался, а мысль о чём-то и желание, быстро ускользали от её внимания, словно вода сквозь пальцы. В голове, как и в душе творился хаос, какая-то каша, безвкусная и омерзительная.       Ничего не поможет, кроме чёртовой дозы препаратов. Мерзость. Стефания чувствовала отвращение к себе, верно, единственное чувство, которое её посещало. Будь бы это хорошо, её не тошнило бы каждый раз, когда принимает лекарства и смотрит в зеркало, которое, странно, что ещё не разбила. Хотя одно уже превратилось в осколки, больно порезав руку столицы. Самое ужасное, верно, что ей было всё равно на эту боль.       Осколки отправились в мусор, как и рама от старого зеркала, всё таки, та потеряла далеко не все чувства, не желая, что бы Висла, её речка, ненароком об них порезалась. Словно бы по зову, в гостиную забегает бобриха с улицы, мокрая и грязная. Варшава всегда ругает её за это, ведь грязь остаётся на пушистом ковре и полу, а убирать приходится Стефании. Но сейчас она даже не посмотрела на питомца, тупя взглядом в стену.       Словно по инерции, даже не снимая верхней одежды, та подходит к кухоному шкафчику, доставая белую баночку с пилюлями, одну из которых сразу же закидывает в рот, глотая даже без воды. Горечь быстро действующего снадобья отрезвляет, приводит в чувство. Препарат собирает это ходячее месиво обратно в нормальную Стефанию. Не просто существующую, а живую. Даже обычный воздух теперь чувствуется по новому, дышится легче и свободнее. Словно кто-то стянуть верёвку, которая сдавливала её горло.       Взгляд девушки со стороны уже не кажется таким пустым, хотя если приглядеться, то можно увидеть в глубине, за пеленой препарата, беспросветную бездну, которая становится всё больше с каждой новой дозой.       Та облегчённо вздыхает, медлено опускаясь на пол, затуманеный взгляд направлен на белую стену, не имея возможности сфокусироваться на чём-то более замысловатом. Заподозрив неладное, слегка взволнованое животное подходит к хозяйке, хватаясь лапками за ткань её брюк. Варшава лишь переводит на неё взгляд, всматриваясь в очертания любимой реки. Когда же всё стало настолько плохо и бессмысленно?       В безжизненом взгляде мелькает некое омерзительное подобие на чувство вины, только сильнее, громче, сквернее. Оно словно желчь разъедало Стефанию изнутри. От осознания всей ситуации затошнило, рукой та инстинктивно зажала себе рот, спешно поднимаясь на ноги. Пальто осталось валяться на полу гостиной, когда его обладательница корёчилась над унитазом, сплевывая горькие остатки сегодняшнего завтрака, который с таким усердием, через нехочу, запихала в себя, а теперь то что?       Отвратительный осадок в горле заставляет скривиться. Тёплый пол ванной комнаты казался как никогда холодным. Так же, как и стена, к которой она прислонилась, тяжело дыша. По подбородку и шее текла слюна, впитываясь в ткань накрохмаденной блузки. Та без каких либо эмоций и мыслей пялилась на белый потолок. Стефания с блаженством чувствовала, как приступ проходит, а шум в голове стихает. Жаль, что тошнота, осевшая в горле уже не пройдёт.       С облегчением та поднимается с пола в ванной, вытирая лицо от слюны. В дверях на девушку смотрит её любимая Висла, которая ничего не понимает, но видит это не первый раз. Стефания с жалостью берёт ту на руки, поглаживая жёсткую шерсть бобрихи. Она, верно, достаточно плохая хозяйка, ведь даже за собой не следит.       Та с неким мнимым отчаянием и досадой прижимает зверька к себе, утыкаясь носом в, всё ещё, мокрую после озера шерсть. Препарат не может вернуть полностью её в колею, лишь заглушая шум в гудящей голове. К сожалению, большинство эмоций ей он не вернёт, как и былую продуктивность и стремление.       От горького осознания и некого даже отчаянья хочется кричать, но в чёртовом лице она вообще не меняется. Одинокий всхлип звучит в давящей тишине ванны, слёзы безысходности непроизвольно текут по щекам. В мгновение приходит головная боль, а тошнота усиливается, может, она просто не выдерживает, или же ей просто не дано быть столицей, да и городом, в целом.

***

      Где-то на кухне звонит брошенный телефон, разбавляя мелодией тишину и мрак дома полячки. Та с усталостью отпускает реку обратно гулять по дому, что та и делает, скрывшись за углом. Варшава легонько улыбнулась в след питомцу, чувствуя странное и уже забытое тепло. Которое тут же поглощает пустота в её груди.       Мобильник валялся на полу, как и пальто, тот просто выпал с кармана, когда она спешила в ванную. На экране понятным языком было написано имя нарушителя её покоя.

Минск.

      Висла нечитаемым взглядом смотрела на экран, внутри разливалось неприятное чувство отчуждённости и явное нежелание говорить с кем бы то ни было, но трубку та, всё таки, взяла.       —Ало, Коля?— Даже не стараясь скрыть безразличие в голосе, говорит Стефания. Она знает, что Николай поймёт и простит, он слишком добр.       —Да, любонька, привет!— Достаточно бодро, как для Немигова, который в последнее время был совсем никакой, звучит голос по ту сторону апарата. —Как ты себя чувствуешь?       Вопрос повис в воздухе, Стефания прикусила губу, пытаясь собраться с мыслями, что сбегали с её головы. —Ужастно. Почему звонишь? Самочувствием интересоваться?       —Извини, я, похоже, позвонил не совсем вовремя.— Минск достаточно умён и, в отличии от многих столиц, слишком понимающий и наблюдательный. Иногда это раздражает до скрипа зубов. Так что тот сразу заметил не совсем расположеное к разговору настроение полячки.       —Нет, всё в порядке, давай поговорим, мне это нужно...— Та тяжело вздохнула, опускаясь на тёплый пол кухни. Слова, особенно такого плана, давались ей с трудом, но та старалась пересилить себя.       —Хорошо. Я звоню поинтересоваться по поводу вашей встречи с Веной, ты мне говорила, что она тебя пригласила к себе.— Возможно, рассказывать об этом Коле не стояло, но что сделано, то сделано. —Поведаешь, что произошло?

"И что так испортило тебе настроение?"

      —Как будто там могло произойти что-то хорошее.— Словно в пустоту, бросила та, даже не задумываясь над сказаным. —Обычное чаепитие, которые она обожает, ничего нового...       "Ничего нового", верно, это самое лучшее описание. Вряд-ли у них с Софией теперь может быть что-то общее, а тем более и "новое". На миг некоторого прозрения, той стало жаль австрийку, так рвётся вон, из кожи лезет, а ведь всё четно. Но мысли эти быстро улетучились, стояло лишь вспомнить тот холодный взгляд Вены, приследовавший её в кошмарах, не давая нормально спать. Ту лёгкую, пропитаную ложью и слащавостью улыбку, которой та одарила Вислу на их последней встрече.       Стефанию пробрала дрожь, тепло помещения меркло на фоне холода, исходящего от пустоты в её душе. В миг та почувствовала отвращение, именно к Софии. Непонятное и совсем не обоснованое чувство поселилось в её душе, сжимая ту в холодных когтях.       —Что она тебе сказала?— Спокойный, отчётливый голос звучит так успокаивающе. Но дрожь в согнутых коленках он остановить не мог, ничто не могло, лишь ещё одна доза. Уже.       —А она может сказать что-то дельное? Это ведь София.— Как то слишком тихо словно истерически звучит собственный голос. Немигов не отвечал, зная, что полячка продолжит, стоит лишь немного подождать, всего немного.       —Сказала, что, мол хочет вернуть наши прежние отношения, какие хорошие они были и куча другой несуразицы.— Помолчав с минуту продолжает Стефания, чувствуя горький привкус отчуждённости от этого разговора и от своей жизни.       Николай молчит, внимательно вслушиваясь в каждое слово. —Как ты думаешь, в ком из нас двоих проблема? Я ненавидела её многие годы, но с недавних пор я поняла, что больше ничего к ней не чувствую, словно она исчезла из моей жизни окончательно, испарилась.       Пауза, такая долгая. Немигов не решается заговорить, зная, что Висла ещё не закончила. Минск знает, что она ещё много чего может сказать, но явно сомневается.       —А она, дура, застряла в прошлом. Наивно полагая, что старая я, всё ещё, где-то есть внутри меня. Словно я могу вот так просто продолжить с ней общение, наплевав на себя и свои чувства.— Голос, на удивление, ровный, спокойный. Она не смотрит в зеркало, но понимает, что на её лице нету ни одной эмоции, вряд-ли Вена заслужила хоть тень её эмоций.       —Коля, скажи, я изменилась?— Словно набатом звучит для Немигова. Отчаянье вперемешку с мнимой, извращённой надеждой, слышится в этих словах, выбивая дух с мужчины. Тот лишь грустно улыбается, поджав бледные губы, что, конечно же, полячке видно не было.       —Да, Стефания, изменилась.— Та молчит в ответ, всматриваясь в пол своей кухни. Некогда родное и привычное помещение отдавалось холодом и отчуждение в душе.       —Сильно?       —Очень.       —Правда, Коль?— Так жалостливо, словно мольба переспрашивает голос на том конце. Немигов лишь тяжело вздыхает.       —Правда, Стефонька.       —Точно-точно?— Перспрашивает, словно неверя, хотя Николай и так знает, что Висла всё услышала и поняла, а ещё хочет поёрничать.       —Мгм, да.— По особенному тепло отзывается Минск, прикрывая глаза.       Стефания ловит себя на мысли, что разговор с Колей морально помог, потому та легонько, еле заметно улыбается. Некое чувство умиротворения и покоя царило теперь в душе, может, препарат уже работает.       —Когда мы встретимся в следующий раз?— Разрывает мирнотянущуюся тишину Висла.       —В понедельник совместное собрание, забыла уже?— Смеётся Немигов. Варшава отчётливо слышит щелчок зажигалки на том конце, Минск опять курит.       —Да, точно...— Стефания переводит взгляд в пол, понимая, что память её опять подводит.       —Но я могу приехать и раньше, если хочешь.— Предлагает Николай. —Завтра, к обеду.       —Разве ты не поедешь к Москве на этих выходных?— Стефания прекрасно знает, что чаще всего Немигов проводит выходные в компании своего младшего брата, реже старшего.       —Нет... у него дела.— Говорит белорусская столица, вспоминая их с Михаилом разговор сегодня. Что-ж, может, оно и на лучшее.       —Ясно, приезжай, конечно. Погуляем завтра по центру города...       —Обязательно.       —Я тебе покажу новое кафе...— Тянет полячка, говоря, словно в пустоту, наблюдая за бегающей по гостиной бобрихой. Сейчас, как, может, ещё никогда, та чувствовала себя истощённой, словно батрачила семь дней подряд без передыху. Но конечно, это не так. —Там есть вкусные тортики...       —Тогда мы обязаны их попробовать, не так ли?— Висла лишь угукнула, подтягивая свои колени к себе, утыкаясь в них носом. От мысли о пироженых и тортиках мутит, их вид напоминает о встрече с Веной, та машинально тянет руку ко рту, но сдерживается.       —Ладушки, Стефонька, я пойду уже, звони, если что.— Лепечет Немигов, разрывая минутную тишину меж ними. Стефания инстинктивно глянула на свои наручные часы: 17:34, что достаточно рано, но сегодня уже работать она не намерена. А вот Минск, похоже, всё ещё, на работе.       —Ты на работе сейчас?— Минск помолчал, не совсем ожидав такого вопроса.       —Да, сегодня задержусь, даст Бог, освобожусь ближе к 11-ти.— Отвечает белорус, откидываясь в своём кресле. —А что-то не так?       —Нет, всё отлично, стоит, действительно, прощаться.— Вздыхает девушка, иногда, когда настроение ниже плинтуса, её настигает извращённое чувство вины за то, что она так без тактно тратит так важное время.       —Мгм, береги себя.— Варшава ничего не отвечает, слушая гудки в трубке. Тяжело, именно так было на душе. Минск один из немногих, кто мог на некоторое время заполнить ту зияющую бездну у неё в душе. Жаль, что это ненадолго.

Такое мелкое утешение подобно наркотику, с каждым разом его нужно всё больше и больше.

      Та тяжело вздыхает, отлаживая телефон куда-то в сторону. Стефания очень устала, словно её каждую секунду сдавливает в тисках, не давая и минуты передышки, что, соответственно, не далеко от правды.

***