произвол.

день всегда закачивается и начинается одинаково скверно. тяжелый груз придавливает где-то в груди и не дает подняться с постели, а тихий шепот в полубреде только что прервавшегося от будильника сна, ласкает уши, умоляя сегодня остаться дома, поспать на пару часиков подольше, отдохнуть. и дима почти ломается, целиком и полностью отдаваясь в нежные объятия пухового одеяла, прячась под ним с головой.  — дмитрий, сколько раз говорила уже тебе? просыпайся, не гневи господа, — сердито ворчит тощая старушка в белом платке, заходя в комнату внука, подходя к окну и раскрывая темные шторы, позволяя теплому солнечному свету полностью разбежаться по стенам маленького помещения.   — я уже встал, — гундит дима, рывком скидывая одеяло с лица и садясь. пятерню в растрепавшиеся непослушные, пережженные, от того ломкие, на солому похожие, угольные волосы запуская и назад их зачесывая. — сколько времени?   — если сейчас встанешь, успеешь позавтракать, — женщина бегло смотрит на настенные старенькие часы над внуковой кроватью, — до службы полчаса.  дима кривит лицо в недовольно-разочарованной гримасе, будто не знает, что бабушка, в ответ на такую волю негативным эмоциям, посмотрит осуждающе по-злому, привычно кулаками бока подпирая, и начнет головой качать, все причитая под собственный нос что-то о бестолковости подопечного пропащего мальчишки.   — я пойду за ниной михайловной зайду, мы с ней вместе до церкви пойдем, а ты чтобы вовремя был, не как в прошлый раз, — говорит спокойно, но лицо, рассекаемое старческими морщинами, выражает еле различимое раздражение, что было очевидно — дима давно научился бабушку насквозь смотреть, как бы хорошо та не старалась быть максимально доброжелательной, ласковой и снисходительной вопреки всему, что бы внук не учудил. ицков и ответить ничего не успел, а старушка уже покинула комнату, аккуратно прикрыв за собой скрипящую деревянную дверь с православным календарем на ней. дима спускает ноги с края кровати и тяжело вздыхает, в унисон со старой мебелью, что будто тоже кряхтит-скрипит под каждым его неловким движение, так же «дыша» грузно и устало. в животе провалилась глубокая бездна, урча жалобно и сковывая пустой желудок тянущей болью, но в гудящем небольшом холодильнике даже мыши вешаться было бы стыдно, настолько там было пусто. дима цокает языком разочарованно, глаза закатывает, и выпрямляется, дверцей холодильника хлопая, в голове прокручивая забытый вчерашний разговор с бабушкой о том, что дома есть нечего практически и нужно будет на рынок съездить после службы. как обычно забыл все. в кармане черной кофты на замке вместе с пачкой сигарет в тонкой пачке ютилась мелочь всякая, рублей пятьдесят, не больше, но на булочку в местном магазине хватило бы точно, потому ицков решает оставить попытки найти еду дома и выходит из избы. дверью хлопает посильнее, язычок железный на петлю в косяке накидывает и металлический замок в нее продевает, не защелкивая даже, так, для виду только, чтобы понятно было, что дома нет никого, тем более не важно было это, ведь дверь из предбанника в сам дом на ключ была заперта, а в самой передней уж точно воровать нечего было. длинные черные джинсы волочились по пыльной тропе, а ицков только и мог, что под ноги себе смотреть, наблюдая за этим, с сигареты тлеющей пепел стряхивая и о чем-то своем размышляя, все пытаясь в сознание после сна прийти, что никак не отпускал даже после того, как ледяной водой умылся. мыслей было много, но все они были такими бессмысленными, что просто на фоне где-то шли, будто белый шум, от этого только больше спать хотелось. жаль на энергетик денег уже не было.  дима тушит докуренную до самого фильтра сигарету о подошву кроссовка, на секунду буквально задерживая внимание на легком треморе — той небольшой части, увядшей в болоте негативных воспоминаний, прошлой жизни, напоминающий о старых друзьях, о доме, о родителях, о реанимации, о лечении, о собранных чемоданах, утреннем поезде, первом дне в покосившемся деревянном доме, ломках, первой поставленной, трясущимися пуще сегодняшнего, руками, свечке; хотя об этом, в прочем, напоминал и ожог от воска, оставшийся шрамом на костяшке большого пальца. между тем, до магазина оставалось пройти пару домов, сам не знает чего это на ровном месте завис, все руки свои, с ободранными заусенцами у ногтей, рассматривая. сначала все это, названное матерью «детоксом», заточение в глуши без связи и доступа к интернету, казалось диме наказанием, но потом он втянулся. перестал скучать по нескончаемым социальным сетям, не задумывался об утерянных друзьях, не страдал по городской суете, привык вставать в шесть утра, научился ухаживать за грядками, нашел свою прелесть в вечной тишине. подаренный бабушкой крестик надел, перестал стыдиться исповедей, от запаха ладана перестала кружиться голова… наверное, это и было столь долго ожидаемым спокойствием, когда в голове гулял ветер и уже не важно было, как выглядишь и что говоришь, когда не задумываешься о том, что лучше надеть, когда в зеркало смотришься реже, когда не загоняешься без повода, когда веришь в то, что есть эта сила незримая, которая любит и заботится и не страшно уже и убежать не хочется.   — ну что за пиздец, а? — чужое недовольство, высказанное вслух, вырывает из потока мыслей, вынуждая поднять голову. дима не помнит даже, когда последний раз слышал такой молодой голос за последний год.  у крыльца деревенского магазинчика, по сути являющегося таким же домом изначально, стоял молодой человек и, быть честным, дима сначала подумал, что мерещится ему это, ведь каждого жителя знал, а этого парня первый раз видит. и так он в пыльное окружение не вписывался в этой своей кофте адидас нежно-голубого цвета, что ицков даже растерялся, больно уж аляписто такой элемент одежды выглядел, инородно не то, что во всей деревне, да и на самом длинноволосом кудрявом брюнете в принципе.  — эй, пацан, — незнакомец замечает диму и жестом его к себе подзывает, а тот без лишних раздумий ведется, подходя совсем близко, все так же не зная, что и сказать, настолько давно кого-то моложе семидесятилетних стариков и старше их двенадцатилетних внуков не видел. — у тебя случайно интернета нет?.. — парень машет дорогим телефоном перед диминым носом, а он так же молча наблюдает, не привыкший к разговорам, предпочитающий молча созерцать и в немой тишине обдумывать происходящее, чаще всего позволяя бабушке говорить за себя, когда по пути куда-то встречали говорливых и любопытных соседей. вот только сейчас бабушки рядом нет, говорить за диму некому. еще и думать так тяжело и доходит долго, о чем спрашивают, больно дико для него стало звучать слово «интернет». молодой парень напротив решает, что странный человек перед ним ждет чего, прежде чем ответить, тут же понимая, что даже не поздоровался, с ходу озадачивая незнакомца своими просьбами. — привет? я сережа. дмитриев, если тебе это о чем-то скажет, — брюнет телефон из правой в левую перекладывает и руку освободившуюся тянет, поздороваться чтобы. дмитриев. в голове всплывают утренние слова бабушки о том, что за соседкой зайдет. а не дмитриева ли она случаем? кажется так. дима пожимает протянутую, такую же как у него самого, забитую бесконечным количеством татуировок, руку, смотря наконец сергею в глаза.  — дима. ицков, — руку высвобождает из сережиной, все рассматривая его изучающе, каждую черту лица, каждую неаккуратную завитушку-кудряшку черных волос, пирсинг, безбровый лоб с татуировкой на нем. от такого пристального взгляда дмитриеву неловко становится, напор сбавляется, затылок трет, в сторону отворачиваясь, а дима понимает, что своими глазами пронзительными человека в краску вогнал. извиняется тихо, тоже взгляд отводя.  — ну так что, дима ицков, есть интернет у тебя? — собравшись с мыслями и вспомнив о изначальной цели обращения к прохожему, говорит дмитриев, тон голоса не сбавляя, так же уверенно и грубовато хрипло, будто не было того секундного смущения, выбившего из колеи. сам мимолетно нового знакомого осматривает, бегло скользя взглядом от торчащих в разные стороны соломенных черных волос, по проколотому носу и губе, татуировке на лице, неброской черно-серой одежде и, на удивление, дорогих с виду кроссовок, хоть и убитых.  — а, это, — дима будто тоже в себя приходит, наконец вспоминая причину их спонтанного знакомства. — у меня нет телефона, — говорит это так спокойно, между делом, носом кроссовка сухую землю ковыряя под ногами и руки в карманах пряча.   — что, прости? — у сергея глаза на лоб лезут от удивления, и отсутствие бровей только усиливает эффект, что заставляет диму сдержать легкую улыбку, больно забавным ему этот слегка безумный взгляд кажется. вроде фрик откровенный, — а кто в здравом уме брови брить будет и столько татуировок на лице бить, если не фрик? — но красивый такой в своей необычности, что взгляда не отвести. невольно представляет как бы он сам без бровей выглядел, но нет, это, наверное, только сереже так хорошо, от глаз его голубых не отвлекает ничего. — в каком смысле нет телефона?  — вообще. где-то дома в городе остался, — ицков пожимает плечами, говоря все так же спокойно, что контрастировало сильно с сергеевым искренним изумлением, будто в его манимирке жизнь без куска железа в руке невозможна вовсе и доступ к интернету для него сравни потребности к кислороду. дима тем временем невольно в голове прокручивал тот день, когда мать отнимала у него гаджет, прежде чем отправить на поезд до деревни, почти со скандалом и дракой. стыдно становится за свое поведение дикое, а после и за мысль о том, что дмитриев фрик, ведь он сам ничем не отличался. такое же обилие тату, пирсинг, даже цвет волос, разве что у того кудри были аккуратные, а у димы расческа в волосах путалась. интересно какие они, эти завитки, на ощупь? дима уверен, что мягкие.  дмитриев тем времнем что-то говорил, возможно информативное, но явно мало интересное на фоне нескончаемых ицковых мыслей о его прическе. сергей замечает, что поток его мыслей вслух о всей ситуации игнорируется, от чего даже злится. замолкает, на диму смотрит, руки под грудью сложив, все ожидая, когда тот соизволит ему в лицо посмотреть, что происходит сразу же, как только ицков, застрявший в очередном мысленном потоке, сам себя осекает и в реальность возвращается, замечая недовольное выражение лица напротив. оба молчат. дима молчит потому что ему комфортна эта тишина, привык думать, а не заполнять пространство бессмысленной болтовней, а вот сережа звенящую пустоту эту не переносил и это заметно было, да у него почти на лбу написано, что он сам по себе человек громкий и эмоциональный, хлебом не корми, дай слово вставить, чтобы все возможное внимание к себе приковать. хотя это у него и молча отлично получалось, так же, как и заполнить димино сознание разными мыслями о себе, не оставляя ни одной другой темы для размышлений.  — ладно, забей, — дмитриев отмахивается, по сторонам озирается, шею потирая, а потом снова на диму смотрит, взглядом его смеряя, будто еще раз обдумывает то, что сказать хочет, все «за» и «против» взвешивает. — ты куда шел-то? хочешь вместе пошатаемся, может я связь где найду, смогу уговорить родичей забрать меня из этой дыры. без обид если что, просто весь вот этот natural vibe, ну… не мое, шаришь? — сережа кривит лицо разводя руками, как бы описывая все окружение, и так смешно он по-английски говорит, с таким акцентом, что дима уже не может улыбку сдержать, не задумываясь, кивает одобрительно. дима опомниться даже не успел, а они уже шли куда-то по деревенской дороге, и нет уже в голове ни одной мысли ни о, так и не купленном, пирожке на завтрак, ни о пропущенной службе церковной, ни о предстоящей бабушкиной ругани по этому поводу. сережа говорит много, не затыкается, а дима слушает и кивает, впитывая бестолковые истории с кучей слов-паразитов и англицизмов. и впервые ему так нравится слушать, какими бы глупыми ему эти темы не казались, впервые за долгое время он искренне смеется, будто второе дыхание открылось, будто не зря молился так долго о спасении души своей, может вот оно — спасение, в лице грубоватого, но смешного неформала в вельветовом костюме адидас.  дмитриев оказался на год младше димы, только-только окончил одиннадцатый класс, не смог сдать егэ, и вот он отправлен матерью в глушь в качестве воспитательной работы. забавно, что даже причина нахождения в этом месте у них сошлась — для обоих это стало наказанием под маской элемента воспитания, вот только у сережи еще есть шанс сбежать, если они найдут связь, конечно. и, если откровенно, дима знал, где в теории могло бы ловить хоть какую-то сеть, но вести туда сергея не хотелось, от чего было и совестно, ведь это эгоистично очень — сокрывать правду в целях собственной выгоды. а выгода была, еще какая, ведь, если дмитриев так и не сможет найти доступ к связи, то останется тут на подольше, скрасит ицковы серые будни, и дима сердечно надеется, что бог простит ему такой произвол…  — год чист говоришь? — переспрашивает сергей, закуривая сагарету, взятую из диминой пачки его же зажигалкой, что следом делает и дима, чуть ближе к дмитриеву пододвигаясь, на краю деревянного моста, через речку лежащего, сидя.  — может и больше, — выдыхая дым, ицков искренне задумывается, будто в спокойствии последних месяцев даже не заметил сколько времени прошло. смотрит на ноги свои, в воздухе над водой ими болтая, на что и сергей внимание обращает, улыбаясь мимолетно ребячеству этому неосознанному. или это нервное? сразу заметил, как дима дергается переодически и моргает странно.   — и как оно? — спрашивает, потому что правда интересно.   — не знаю… странно, — пожимает плечами, размышляя вслух, в алые краски кровавого заката всматриваясь. — я почти умер тогда, так что считай перерождение, новая жизнь. спокойная, размеренная. одиноко только.  от собственного признания неловко становится. а ведь до встречи с сергеем дима и не задумывался о таком банальном аспекте своей жизни как одиночество. нет, конечно он никогда не оставался физически один, бабушка всегда была где-то рядом, старалась найти занятие, отвлечь, порадовать. но это другое совершенно, ицкову не хватало кого-то типа дмитриева. может поэтому так хорошо с ним рядом было? конечно, на фоне активного и живого сережи дима чувствует себя как зомби, не иначе, даже стыдно стало за заторможенность свою и молчаливость избыточную, сейчас особенно сильно чувствует, как сильно изменился со школьных времен, больше не горит, а бессмысленно тлеет, живя на автомате, одной надеждой на спасение. думая о своем ицков вдруг понимает, что дмитриев тоже притих. тишина вдруг кажется непривычно пронзительной и беспокойной в этот момент. на младшего смотрит выжидающе будто, стряхивая пепел с сигареты в реку.   — ну ничего, — сережа голову поднимает, на диму смотрит, улыбается, аккуратно, невесомо почти его руку, которой за край моста держался, своей накрывая. — повезло тебе, что я егэ завалил и сюда попал, да? успею еще надоесть, скучать по одиночеству будешь! — дмитриев посмеивается, руки не убирая, но отворачиваясь стыдливо, когда ицков немного испуганно на кисти их соприкосающихся рук смотрит.   — я думал, ты уехать поскорее хочешь, — дима говорит полушепотом, а тремор только сильнее становится, да так, что сигарету держать неудобно, пальцы сильнее сжимает, стараясь себе подчинить и унять дрожь, но никотиновую палочку ломает случайно, тут же роняя ее, но даже не замечая.   — да я так подумал… не такая уж и дыра здесь, — сережа улыбается от нелепости собственных слов-оправданий, ведь у него на лице все написано меж татуировок, что не для него жизнь деревенская, и дима это прекрасно понимает, от этого и не может улыбку сдержать. смотрит в воду перед собой и кивает...  за последние годы дима привык, что его день всегда закачивается и начинается одинаково скверно, но сегодня что-то изменилось. сегодня в его жизнь вернулось солнце, согревая больную, съеденную изнутри паразитами, душу лучами широкой улыбки и смеша своим дурацким английским акцентом.