Афганский синдром

Что значит проиграть войну? Это значит научиться стрелять Это значит вернуться и жить как пружина Привыкнув легко убивать

Гражданская оборона «Афганский синдром»

Когда его демобилизовали он долго не мог поверить что это (что «это»?) закончилось. Он до сих пор не верил. Даже сейчас, когда вставать можно было по будильнику, а не сирене или крику «подъем», когда одежду можно было выбирать самому, когда рядом не было знакомых лиц. Не было выстрелов. Приказов. Ничего знакомого не было, кроме ощущений. И его самого. Торфинн. Для своих Джон Доу. Потому что никому не выгодно было его реальное имя, а давать ему что-то лучше чем кличку для трупа никто не собирался. Спустя одиннадцать лет ему вернули его имя, его мать и сестру, забыв спросить нужно ли это самому Торфинну. Впрочем, его никогда не спрашивали. Он к этому уже привык. Хотя приказы и не любил и часто выполнял так, как считал правильным, как, например тогда, когда он вырезал всех ублюдков, всех, до единого и… Так, нет, дышать, дышать, ему нужно притворяться нормальным, ему нельзя впадать в буйство. Торфинн надевает толстовку с логотипом какой-то группы. Что за группа он не интересовался, ему все равно. Лишь бы музыка в наушниках была настолько громкой, что заглушала мысли. Он научился прятаться в звуки еще на службе, когда с ним пытались заговорить сослуживцы. Сейчас наушники тоже помогали, с ним не знакомились, видя, что он не собирается их снимать. Повинность в виде общения с социумом Торфинн выполнял строго по четвергам и субботам, когда общался с Эйнаром по несколько мучительно долгих часов. Сейчас ему нужно было пережить день в колледже полном почти-сверстников, которые смотрели на его руки так криво, что пришлось избавиться от привычки закатывать рукава. Шрамов было слишком много. Не забыть напульсники, если начнется флэшбэк их резинка поможет вернуться в реальность. Он тренирует утреннюю улыбку для матери перед зеркалом, но выходит все также криво, как и раньше, поэтому он перестает пытаться корчить лицо и решает кивнуть ей как обычно. Оскал, который выходит на его ебле даже его пугает. Видеть мать — мучительно. Словно его пинают под дых каждый раз, когда он смотрит на него с тоской. То есть каждую гребаную секунду их взаимодействия. С Ильвой легче, она на Торфинна почти не смотрит. Если и говорит, то пялится куда-то сквозь него. Или выше. Это легко, она сантиметров на пять его переросла. Годы голодовок как-то не пошли впрок Торфиннову росту. Нужно заглянуть сегодня в зал после пар, иначе он сойдет с ума. Это привычная мысль. Тренировки это то немногое, что он смог протащить с собой из прошлой жизни в эту. Мысль привычная, но не всегда выполнимая, в зале колледжа вечно куча подростков, да и поспаринговаться не с кем. Но может сегодня повезет и все свалят на какую-нибудь тусовку или куда они там ходят. Он кивает Хельге и Ильве, берет со стола сэндвич, ест его на ходу не чувствуя вкуса. Но сегодня, он, кажется, был с индейкой. Эйнар пообещал прекратить таскать его на каждую группу поддержки, когда Торффин сможет определять на вкус, что он ест. В наушниках играет что-то на незнакомом языке, но очень ритмичное и громкое. Он не слышит ни-че-го кроме этого. Если его раздавит трамвай, то так ему и надо. Первая пара иностранный. Обычно Торфинну разрешают не снимать наушники на практических работах, но сейчас аудирование и приходится расстаться с ними. Торфинн вертит в руках ручку и почему-то думает сколькими способами он может убить ей всех в этой комнате, а затем и себя. Это до нелепости просто. Ручка острая и ее можно воткнуть в горло. Легкая задача. Вот мел… Мел это да, им убить трудновато. Но! Если запихнуть его в глотку, то можно задохнуться. Торфинн, ты пишешь тест, думай о другом, о другом. Тест он сдает пустым, напялив наушники вопреки приказу учителя и глубоко дышит, как его учил Эйнар. Ему натянут баллы, как бы херово он не учился, он все равно закончит этот ебучий колледж, хотя даже не знает, на кого он учится. Следующей парой история. Обычно Торфинн садится на заднюю парту и пытается спать под приятный бархатный голос препода или даже не снимает наушники. Препод не трогает никого, это просто лекции, но сегодня что-то идет не по плану. Последняя парта оказывается занята, приходится сесть на вторую, наушники разряжаются в ноль, хотя он ставил их на зарядку на всю ночь, не могла же батарея сдохнуть за… Сколько им? Пять или шесть? Так, можно посчитать изоленту на проводе, он заклеивал его ровно раз в год. Все таки пять… А потом раздается настолько громкий звук, что Торфинн даже не успевает понять, как его накрывает. Перед глазами встает красное марево, в ушах звенит после взрыва и тело хочет защититься, хочет выжить и отомстить. Месть кипит в крови и Торфинн хочет вскрыть глотки каждому, кто рядом, лишь бы снова стало тихо. В себя его приводит только тупая боль поврежденного запястья и явно не сразу. Торфинн пытается понять, в каком положении находится и приходит к выводу, что лежит мордой в пол с довольно ощутимо заломанной назад рукой. Держит его кто-то не просто сильный, но явно имеющий дела с теми, кто может его убить. Ему, или не ему, что более вероятно, что-то говорят, но сквозь шум в ушах пока ничего не слышно. Торфинн упирается лбом в паркетные доски и глубоко дышит на счет квадратом. Как же его заебала дыхательная гимнастика, кто б знал. Вокруг тихо. Слышно глубокое дыхание самого Торфинна и того, кто его держит. Они дышат вместе, под один счет. Пахнет пылью от пола и одеколоном из-за спины. Торфинн мученически стонет и устало бьется лбом об пол. Ему стыдно. — Пришел в себя? — Ага. Его отпускают, руку больше не держат, сверху не давят. Пора вставать. Вставать не хочется. Но надо. Торфинн матерится сквозь зубы и встает отталкиваясь от пола одной рукой. Учитель, Торфинн даже трудится вспомнить его заебистое имя, Люций, кажется, отряхивает колени от пыли. — Спасибо. Извините. — Пустяки. Ты не виноват, что ветерана боевых действий засунули в мой класс и забыли об этом предупредить, а потом включили пожарную сирену, чтобы провести учения. Об этом они, кстати, предупредили. Люций улыбается, но в его голубых льдистых глазах нет ни намека на улыбку. Торфинн чувствует, как его разбирают по косточкам. Все инстинкты кричат о том, что этот человек опасен.