Волк и волчонок

      Вино текло в нём тяжело, густо, будто заменив всю его кровь, и шаги отдавались гулом по мрамору пустого зала. Антиной шатался, но держался прямо — будто невидимые руки подхватили его, не позволяя падать. Пламя факелов угасало, воздух был затхлым, пахнущим сыростью и чужим потом. Он не искал дороги — ноги сами вывели его к покоям мальчишки.       Телемах спал неровно. Простыня сбилась, плечо оголено, тонкая кожа — белее молока, и дыхание прерывистое, будто и во сне он остерегался “жениха” матери. В этом страхе была сладость, в этой слабости — вызов. Антиной остановился, привалился к дверному косяку. Голова кружилась, пальцы чесались — коснуться, ощутить, разрушить чужой сон. И он шагнул.       Тяжёлый сапог загрохотал по полу, мальчишка вздрогнул, приподнялся, глаза полузакрыты — серые, мутные от сна. — Ты… — голос сорвался, слабый, почти детский.       Антиной сел рядом, так близко, что вино пахнуло из его рта, и пальцы заскользили по чужой простыне. От него настолько разило выпивкой, что даже просто находиться рядом с ним грозило опьянением. — Я, — дерзко и невнятно.       Он смотрел на него, на эту беспомощную линию шеи, на губы, приоткрытые от испуга, и чувствовал, как тяжесть пьянства смешивается с чем-то острым, голодным. Оседая в животе. Телемах не отстранился. Только дыхание сбилось, грудь ходила чаще. Он будто знал — сопротивляться нельзя, и в этой неподвижности было согласие, порожденное страхом.       Антиной наклонился ближе, до касания, не поцеловал — вдохнул, позволил запаху сна и юности прожечь нутро. Его рука легла на плечо, крепко, властно, и в ту же секунду в голове мелькнуло: убить или взять.       Телемах дрогнул под его пальцами, едва слышно прошептал: — Не надо…       Антиной усмехнулся. Телемах попытался оттолкнуть, но руки Антиноя были тяжелы, и вся его сила — неукротимая, пьяная — легла на плечи юноши. Простыня сползла ниже, обнажая голые бедра, слишком тонкие и бледные для мужчины, и Антиной рассмеялся глухо, со звериным рокотом. — Ты даже красивее своей матери, — он провел ладонью по груди Телемаха, сжимая грубо, будто проверяя, выдержит ли плоть. — И знаешь что? Я буду рад трахать тебя и после того, как возьму ее в жены и сяду на трон.       Телемах побледнел, губы дрогнули, но возражать не стал. Он лежал под ним, как жертва, и от этой покорности Антиной опьянел сильнее, чем от вина. Он толкнул его бедра в стороны, разглядывая открывшийся вид. Блестящий от слез взгляд, разметавшиеся по подушке пряди. Мужчина пьяно покачнулся, и попытался подготовить тугой и сухой вход. Движения были смазаны, слюна была плохой смазкой, но это и так было милостью от Антиноя. В пьяном угаре мужчине привиделось что Телемах закатил раздраженно глаза. Но пару раз покачав головой, он увидел лишь испуганного мальчишку.        Мужчина развязно облизнул свою ладонь, глядя в сверкающие глаза он размазал слюну по всей длине своего напряженного члена. Антиной с пьяной поспешностью вторгся в тугую и девственную глубину, и крик мальчишки задохнулся в крупной ладони. Пот, вино и страх смешались в один густой запах, и каждый толчок отдавался в комнате громким и звонким шлепком голой кожи о кожу. Телемах цеплялся за простыню, ногти рвали ткань, но не сопротивлялся — лишь дрожал, задыхался, глотал крики. А Антиной, пьяный и жестокий, шептал прямо в ухо: — Ты создан для этого. Твой отец пусть бродит по морям, а его сын уже служит мне. Крупный член растянул девственную плоть, очередной толчок и стало мокро. Пьяный мозг лишь пришел в большее возбуждение. Член заскользил легче. Крупная рука все еще сжимала красивое лицо, чтобы заглушить крики, вторая же сжала хрупкую талию которая сводила мужчину с ума. Антиной прижал любовника ближе, уткнувшись в шею и как голодный пес стал ее вылизывать. Даже в пьяном бреду мужчина не решился лезть в рот наследника, не желая получить прикушенную губу и испорченное настроение. Но лизать эту бледную и вкусную кожу… Антиной перевернул мальчишку и навалился сверху ускоряясь. Не удержавшись он укусил его за холку и стал вбиваться как какой-то дикий зверь в случке. Он кончил резко, с силой вдавив Телемаха в кровать, и ещё какое-то время тяжело дышал, держа его бедра так, будто не собирался отпускать. Наполняя наследника своей горячей спермой.       Немного полежав мужчина, покачиваясь поднялся, натягивая одежду, и усмехнулся, глядя на Телемаха, сжатого в комок, дрожащего и бледного: — Хорошенький мальчик… Ты будешь моей сучкой, если не хочешь чтобы другие прознали о твоей узкой дырке.       И вышел, оставив после себя вонь вина и тяжесть, которую ничто не смоет. Дверь закрылась, и шаги Антиноя растворились в тишине коридора. Телемах лежал неподвижно, прижимая ладони к груди, пока не убедился — всё, он ушёл.       Тогда юноша уткнулся лицом в подушку и сорвался на сдавленный, глухой визг. Звук рвался из горла, но он глушил его тканью, чуть покачиваясь, краснея от собственной невыносимой радости. Он зашипел, когда попытался перекатиться — тело ныло, отверстие горело и саднило, кажется порванное грубым натиском. Каждое движение отдавалось болью, но эта боль была сладкой, желанной как метка. Он хотел, чтобы она осталась. Но лежать на перепачканной своей спермой простыни было неприятно.       Щёки горели, глаза блестели, дыхание сбивалось. Он сжал подушку так, что костяшки побелели, и прошептал в неё срывающимся голосом: — Антиной… мой…       В груди клокотало, в голове путалось: страх, стыд, жажда и восторг. Но над всем этим возвышалось одно чувство — жгучее, одержимое влечение. Он хотел ещё. Хотел снова. Хотел, чтобы этот мужчина держал его за талию своими большими и горячими руками, кусал, вылизывал — и принадлежал только ему.       И пока дворец спал, Телемах, весь красный, дрожащий и счастливый, лежал в разорванных простынях и думал что делать дальше. ***       Прошло несколько дней, боль ушла, тело зажило. На коже не осталось ни синяков, ни следов — только в памяти, да в сладком ощущении, будто он всё ещё несёт на себе прикосновения Антиноя. Телемах ловил себя на том, что специально задерживается в залах, где тот прохаживался, или медлит у колонн, ожидая его взгляда.       Антиной любил внимание. Он рассказывал остальным женихам о будущем браке с Пенелопой, смеялся, размахивал кубком, обещал, что станет королём, а мальчишка — сын Одиссея — окажется у его ног или вовсе будет убит и сброшен в море.       Телемах слушал, и уголки губ его дрожали — он едва сдерживал усмешку. Иногда, отвернувшись, закатывал глаза, чтобы никто не заметил: «Королём… ха. Ты даже не представляешь, с кем играешь».       В памяти всплыл недавний вечер — как он увидел мать в оружейной, где та, одна, будто по привычке, натягивала тетиву отцовского лука. Ни один из женихов не смог бы поднять его, а она натянула и отпустила, словно играя, и стрелы с гулким свистом вонзились в мишень. Её силу Телемах знал слишком хорошо. «Моя мать скорее голыми руками разорвет любого из вас, — думал он, глядя на самодовольное лицо Антиноя. — Если это не отец, то никто из мужчин не коснётся её».       И всё же сердце колотилось, когда Антиной бросал на него короткий, почти ленивый взгляд, в котором Телемах угадывал вожделение. Он ждал этих взглядов, он жаждал их. Иногда в самых дерзких мыслях он представлял: отец вернётся, и всё изменится. И тогда Антиной — сильный, жестокий, несокрушимый — достанется только ему. Ни матери, ни женихам, ни трону — а ему, Телемаху. ***       Ночь давно укрыла дворец, пиршественные залы погрузились в тишину, и лишь факелы на стенах редкими огоньками освещали коридоры. Телемах долго бродил, не решаясь, сердце то замирало, то билось так громко, что казалось — разбудит всех “женихов” и мать. Но наконец он остановился перед дверью. Дверью, за которой спал тот, чьё имя он шептал ночами в подушку пытаясь унюхать запах Антиноя.       Он толкнул её тихо, стараясь, чтобы петли не скрипнули. В комнате пахло вином и телом воина, тяжелый воздух был густ, почти сладок. Антиной лежал на ложе, откинувшись на спину, дыхание ровное, рот полуоткрыт. Телемах замер. Всё нутро сжалось: страх и восторг смешались. Но шагнул ближе. Ноги его дрожали, но желание было сильнее. Парень опустился на колени рядом с ложем и наклонился, ловя черты лица во тьме. Этот рот, эти губы — они грубо брали его, но именно к ним тянуло, как к запретному пламени.       Телемах протянул руку, коснулся кончиками пальцев к плечу, потом к накаченной груди. Тепло. Сила. Он жаждал этой силы, жаждал снова быть раздавленным ею. Антиной пошевелился, открыл глаза — мутные, но острые, сразу узнавшие его силуэт. И усмехнулся, даже не удивившись: — Что, мальчик? Не выдержал? Сам пришёл?       Телемах сглотнул, щеки полыхнули. Он хотел что-то возразить, но слова застряли. И тогда, почти с вызовом, склонился ниже, прижался губами к его подбородку, глухо прошептав: — Пришел.       Антиной рассмеялся, низко и хрипло, и рывком притянул его к себе. Столь детский поцелуй только раззадорил опытного мужчину. Он и не думал, что его добыча сама проскочит к нему в руки — Мальчишка, — проурчал он, вдавливая юношу в постель. — Будешь приходить снова. Ты достаточно умен, раз пришел сам.        В этот раз Телемах не визжал в подушку — он впивался зубами в плечо Антиноя, цеплялся, будто боялся, что тот оттолкнет. Впервые он пришёл сам. Тяжелые руки мужчины сомкнулись на бёдрах юноши, и он одним движением потянул его вверх, усаживая на себя. Телемах задыхался, пальцы вцепились в простыню, тело все еще дрожало от напряжения и предвкушения. — Смотри на меня, — приказал Антиной, сжимая его бедра сильнее, до синяков. — Ты ведь ради этого пришёл, да? Хотел, чтобы я снова трахнул тебя?       Щёки Телемаха вспыхнули. Парень в душе забавлялся всем происходящим. Пока мужчина подготавливал его заранее приготовленным маслом. На деле этот воин был не столь уж злобен как бахвалился. Он насадил парня на свой истекающий член, только после того как в него помещались уже четыре крупных и мозолистых пальцев. Телемах сжался весь, еле себя сдерживая от желания насадиться сильнее, взять глубже. Крик почти сорвался с губ, но тут же утонул в жадном горячем поцелуе. Щетина колола мягкие щеки, горячий язык протолкнулся за зубы и начал вылизывать весь рот мальчишки. Как дикое животное. Мужчина довольно заурчал на неумелые движения в ответ.       Антиной глухо рассмеялся, толкнулся вверх, и ложе жалобно скрипнуло. Двигался резко, жёстко, будто проверяя — не пожалеет ли мальчишка. Но Телемах не отстранялся: наоборот, встречал каждое движение, выгибался навстречу, сам хватал его за плечи, словно боялся, что тот уйдёт. На особо глубокие толчки мальчишка кусал его за плечо. Он даже вновь доверил свою спину, перевернувшись послушно в горячих руках. — Даже лучше, чем в первый раз, — выдохнул Антиной, впиваясь зубами в холку. — Когда возьму твою мать  в жены, тебя оставлю рядом. Будешь приходить каждую ночь.       От этих слов у Телемаха внутри зарычали темные демоны, но вместе с тем вспыхнул восторг. Он застонал громче, сильнее, крепче прижимаясь, будто хотел слиться с ним воедино. “Каждую ночь…”.... — Да, — простонал он, — только не останавливайся….       Антиной протолкнулся еще глубже, впервые проезжаясь головкой по простате. От чего мальчишка в его руках выгнулся дугой и заскулил, пачкая накачанный живот мужчины своей спермой. Горячая теснота начала сокращаться и Антиной рухнул сверху вдавливая его в постель. Хрупкий мальчишка заворчал под огромным телом и посмеиваясь мужчина перекатился и затащил его на себя.       Телемах же ощущал только одно: саднящуюся пульсацию и наслаждение, сплетенные в невыносимый восторг.  ***       Тело его все еще ныло, но это было приятное, сладкое эхо только что пережитого. Телемах лежал, раскинувшись на груди Антиноя, и тяжело дышал, щекой прижимаясь к горячей коже. Он выглядел как мальчишка, которого затрахали: губы красные, ресницы дрожат, а взгляд мягкий и почти преданный.       Антиной, привыкший к женским ласкам и грубым утехам, с неожиданным удовольствием гладил его по спине, по волосам. Сам себе признавать не хотел, но в этом юноше было что-то особенное — и не только юная кожа.        Телемах улыбнулся тихо, даже ласково, ластясь, словно котёнок. Но мысли его текли мрачным руслом: «Королём ты не станешь. Никогда. Ты — мой. Моя мать не твоя добыча — она любит только отца. Скорее переломает тебе руки, чем позволит прикоснуться. А отец… отец вернётся. И он увидит, что ты уже принадлежишь мне. Может быть, он позволит оставить тебя у нас, моим рабом. Тогда ты будешь принадлежать мне, только мне, и каждый твой взгляд, каждый твой вздох будут моими.» — Он тихо выдохнул и сильнее прижался к мускулистому телу, ласковым почти влюблённым взглядом разглядывая шрамы.       Антиной же ничего не заметил, только ухмыльнулся, проводя ладонью по его красивому лицу. Кажется, он теперь не сможет убить этого волчонка, рука не поднимется. Он так приятно гладил его старые шрамы, самым кончиком своих пальчиков. Так трогательно поглядывал лисьими глазками. — А ты красивее матери, мальчишка, — пробормотал он и вдруг поймал себя на том, что не хочет его отпускать.       А Телемах при этих словах лишь блаженно прикрыл глаза, позволяя себе нежность. Пусть он думает, что властвует. Пусть он считает его игрушкой. И думает, что сам дополз до его покоев, которые в ту ночь были открыты и никем не охранялись. На самом деле уже всё решено.