Песнь о пепле и крыльях

      Огонь в камине лениво потрескивал, отбрасывая рваные отблески на каменные стены строгого зала. Красноватый свет скользил по резным колоннам, выхватывал из темноты тяжёлые портьеры, заставлял золото узоров вспыхивать на мгновение и тут же гаснуть. Тишина тянулась вязко, как смола, в ней даже дыхание казалось слишком громким.       Сиэль, устроившись в высоком кресле, делал вид, что больше сосредоточен на чайной чашке, чем на собеседнике. Его пальцы, слишком тонкие, чуть дрожащие, обвивали фарфор с почти болезненной осторожностью. Пар медленно поднимался над напитком, и мальчик будто находил в этом дымном завесе укрытие. Но взгляд всё равно раз за разом возвращался к пленнику, к тому, кто сидел напротив, закованный в тени и холод.       — Ты пал, — произнёс он наконец, словно ставя точку в чужой биографии. Слова прозвучали тише, чем хотелось, и в этой тишине отдались слишком громко. — Но зачем? Ради чего отказываются от неба?       Каэлис поднял голову. Его движения были медленными, словно он таил в себе тяжесть целого мира. На губах мелькнула тень усмешки, холодная, скользкая, как лезвие. Пламя в камине дрогнуло, высветив на мгновение линии его лица: усталые, но упрямые, с той непоколебимой уверенностью, которая тревожила больше, чем открытая враждебность.       — Удивительно, — проговорил он негромко, но в тоне слышалась насмешка, от которой зал будто стал ещё холоднее. — Что мальчик, которому едва хватает сил удержать чашку, решается задавать вопросы, на которые мудрейшие из ангелов предпочитают молчать.       Его глаза, тёмные, глубоко затянутые тенью, встретились с Сиэлем. И в этом взгляде было нечто давящее: бездна, готовая втянуть, уничтожить. Сиэль почувствовал, как чай в его руках чуть дрогнул, поверхность напитка колыхнулась. Он едва заметно втянул воздух и выпрямился в кресле, стараясь выглядеть выше, сильнее, чем был. Но в тишине гул собственного сердца отдавался слишком громко, выдавая тревогу, которую нельзя было спрятать за ровным голосом.       Сиэль не дрогнул. Лишь на миг его ресницы опустились, отбрасывая тень на бледное лицо, голос прозвучал ровно, почти равнодушно:       — Молчание — не всегда знак мудрости. Чаще — удобная форма трусости.       В уголке губ ангела дрогнула ухмылка, холодная, изломанная, будто тень воспоминания. Цепи звякнули, когда он чуть подался вперёд; этот звук, металлический и хищный, разорвал вязкую тишину зала.       — Смелые слова, — протянул он, и в глазах его блеснуло что-то тёмное, опасное. — Особенно для того, кто прячется за плечами демона.       Его взгляд скользнул в сторону Себастьяна — ленивый, почти равнодушный, но в этой мимолётной оценке таилась угроза, как в движении хищника, выжидающего момент. На губах вновь заиграла усмешка.       — Думаешь, цепи удержат меня?       Он дёрнул руками — резко, с демонстративным вызовом. Звенья натужно загремели, дрогнув, как будто сами не были уверены, выдержат ли. Эхо прокатилось по каменному залу, будто шаги чего-то огромного, надвигающегося из темноты. Усмешка стала шире, глаза сверкнули вызовом:       — Одно усилие — и весь этот спектакль рухнет.       Сиэль молча посмотрел на него. Его пальцы без спешки отпустили чашку, и тонкий звон фарфора о блюдце прозвучал неожиданно громко, отчётливо, словно тихий удар колокола. Он чуть склонил голову, и уголки его губ дрогнули — то ли усмешка, то ли призрак вежливости.       — Попробуй, — сказал он мягко, но в этой мягкости таился вызов, острый, как лезвие.       Тень за креслом дрогнула, будто ожив, и расправилась с той же плавностью, что распускается чёрный шёлк. Себастьян шагнул вперёд, его движение было тихим, не спешным, но в нём не было ни капли человеческой мягкости. Тень словно тянулась за ним, скользя по каменным плитам пола, обнимая стены и потолок.       Его ладонь коснулась крыла Каэлиса. Жест выглядел безмятежным, почти ленивым, но в этой простоте таилась угроза, такая первобытная и безусловная, что воздух мгновенно сделался гуще, вязким, как смола.       Каэлис едва заметно вздрогнул. Совсем чуть-чуть — дрожь пера, непроизвольный сбой дыхания, но этого хватило, чтобы Сиэль уловил перемену. В глазах пленённого ангела на миг промелькнула тень: то ли воспоминание о боли, то ли признание в бессилии, тщательно скрываемое за усмешками.       — Осторожнее, — пробормотал он, и слова вышли вместе с тяжёлым, напряжённым выдохом. Металл цепей звякнул, когда он слегка дёрнулся, будто тело само хотело отстраниться, но было лишено права на свободу. — У него дурная привычка ломать то, что ему поручают.       Сиэль позволил себе лёгкую улыбку. Но в этой улыбке не было детской мягкости, скорее холодная искра, удовлетворение от того, что трещина в маске собеседника всё же проявилась.       Огонь в камине треснул громче, и блики на стенах стали резче, как будто даже пламя откликнулось на напряжение, разрастающееся между тремя фигурами.       — Тогда тебе лучше говорить быстрее, — голос Сиэля был холоден и сух, как лезвие. — Уверен, у тебя есть что-то более интересное, чем пустые угрозы.       Каэлис на миг прикрыл глаза, ресницы дрогнули, отбрасывая тени на скулы. Его грудь чуть приподнялась, и на лице мелькнуло выражение, похожее на усталость или раздражение, тщательно спрятанное за маской. Словно цепи давили не только на его тело, но и на гордость.       Когда он заговорил вновь, голос его был другим: без прежней бравады, сдержанным, сухим, будто каждое слово он взвешивал на весах, где правда и насмешка лежали рядом.       — Ты хочешь знать, почему я пал? — он открыл глаза, и в их глубине мелькнуло что-то мрачное, тягучее, как смола. — Хорошо…       Каэлись чуть наклонился вперёд, и тени от пламени легли на его лицо так, что черты заострились, стали резче, почти демоническими. Металл цепей скрежетнул, тихо, но этот звук напоминал хриплое дыхание зверя, дремлющего в клетке.       Он начал свой рассказ…

***

      Её звали Клара Эверлейн. Девочка с большими голубыми глазами, такими ясными и чистыми, что казалось в них прячется всё небо, какое только может быть на земле. Она смеялась редко, тихо, робко, словно сама боялась звука собственного голоса.       Клара была дочерью священника. Дочерью, рождённой в позоре.       Её мать — женщина с поблёкшими глазами и уставшей улыбкой, зарабатывала телом, и священник приходил к ней в тайне, с горькой жаждой, которую потом называл грехом. Когда Клара появилась на свет, мать умерла в родах, оставив ребёнка одному из самых жестоких людей, способных носить рясу.       Он возненавидел дочь с первого взгляда. В каждом её вздохе он видел напоминание о своей слабости. В её глазах — отражение греха, который отравлял его совесть. Для города он оставался «благочестивым пастырем», проповедником, возвещающим любовь и прощение. Но за закрытой дверью его дом превращался в каземат, а сам он — в палача.       Каждый день Клара расплачивалась за чужие тайные пороки. Каждый день на её теле появлялись новые синяки и кровоподтёки. Иногда он бил её молча, с каким-то холодным наслаждением, а иногда — с криком, цитируя священные строки, словно удары могли вытравить из неё позор её рождения.       И всё же, несмотря на это, она молилась. Складывала худые пальчики и шептала слова, которые знала наизусть. Её губы дрожали, кровь могла течь из рассечённой кожи, но она всё ещё верила: где-то есть свет. Что за стенами дома, в котором её мир был замкнут в круг боли, есть милость. Что небо всё же услышит её.       Но с каждым днём её голос становился тише, молитвы короче. Вера боролась с отчаянием, и порой казалось, что последний огонёк вот-вот погаснет…       Каэлис был её хранителем. Тихим, невидимым, едва уловимым присутствием, которое Клара ощущала лишь во сне или в минуты отчаяния, когда вдруг теплее становилось рядом с разбитым сердцем. Его долг был прост и жесток одновременно: наблюдать. Он мог защитить, мог оберегать от случайностей, но не имел права вмешаться в то, что называлось выбором судьбы. Всё решалось не им.       И вот однажды этот срок настал.       Ночь тянулась вязкой мглой, пропитанной винным перегаром и запахом холодного воска. В доме царила тишина, которую разрывал только тяжёлый, сиплый хрип священника. В пьяной ярости он ворвался в комнату дочери, глаза его налились кровью, и рука с ремнём поднялась в последний раз.       Каэлис чувствовал, как воздух в комнате стал другим — холоднее, плотнее.       В углу, где ещё миг назад была лишь тень, теперь стоял Жнец. Высокая, строгая фигура. Безупречный костюм, тёмный, будто сотканный из ночи. Его профиль был резким, холодным; очки блеснули отражением свечного огня. В руках — коса, её лезвие мерцало приглушённым светом, словно жадно впитывало чужое дыхание.       Голос Жнеца был сух, лишённый тени сострадания:       — Её время пришло. Отойди.       Слова прозвучали, как приговор.       Каэлис ощутил, как цепенеет каждое перо на его крыльях. Он знал этот порядок. Знал, что спорить с жнецом — значит идти против закона, который сам некогда охранял. Но взгляд Клары… её огромные, полные ужаса глаза — они вцепились в пустоту, словно видели его, словно умоляли безмолвно: «Не оставляй».       И в этот миг тьма в нём зашевелилась.       Секунда растянулась, как вечность, и в ней рушились законы, которым он был обязан. Он рванулся вперёд, крылья распахнулись, рассекли воздух. Сталь в его руках вспыхнула холодным светом, и меч пронзил сердце священника.       Всё произошло без крика. Лезвие вошло в плоть бесшумно, как дыхание. Мужчина лишь широко распахнул глаза, полные шока и ненависти, а затем рухнул на пол, словно мешок с прахом. Запах вина и крови смешался в воздухе, давя на лёгкие.       Каэлис остался стоять над телом, чувствуя, как в груди ломается что-то большее, чем клятва.       Клара, израненная, едва живая, приподняла голову. Её взгляд был затуманен, губы дрожали, но она увидела его. На миг, словно через толщу мрака, девочка узнала своего хранителя. Голос сорвался едва слышным шёпотом, но в нём была вся её благодарность:       — Спасибо… что пришёл.       Каэлис опустился на колени. Он осторожно поднял её, заключив в объятия, будто боялся сломать ещё сильнее то, что и так уже было разрушено.       Её дыхание было неровным, прерывистым, кровь оставляла алые пятна на его одежде.       Он шептал ей слова, которых сам не помнил потом — о свете, о покое, о том, что боль закончилась. Но тело её было слишком хрупким, слишком израненным. Сломанные кости, кровь, слишком много боли…       Клара выдохнула в последний раз и замерла в его руках, лёгкая, словно пепел, который готов был рассеяться в ночи.       Тишина после её смерти была невыносимой. Даже огонь свечи колыхался беззвучно.       Каэлис закрыл глаза. Его руки дрожали. Он чувствовал, как под ним рушится всё — и долг, и вера, и само небо.       Он не спас её.       Он убил ради неё и всё равно потерял.       И в тот миг его крылья стали тяжелее.       Жнец равнодушно вздохнул, будто речь шла о чьём-то отчёте, а не о сломанной судьбе.       — Превышение полномочий. Теперь две души вместо одной. — Стальной щелчок секатора разрезал тьму, как окончательный приговор.       Каэлис остался на коленях. Его меч дрожал в руках, тяжёлый от крови, которой он не должен был проливать.       Тело Клары всё ещё покоилось у него на руках, и её хрупкость казалась мучительным напоминанием: он нарушил всё, ради чего существовал, — и всё равно не спас.       В тот миг небеса отвернулись от него.       В груди что-то разорвалось — не боль, а пустота, бесконечно холодная. Его крылья вспыхнули белым пламенем, ослепительным и страшным. Перья, сиявшие некогда чистотой, падали пеплом, рассыпались на каменный пол, оставляя за собой лишь запах горечи и сожжённой веры.       Он пал.       Тишина накрыла его, и уже не было ни молитвы, ни света. Лишь тяжёлый, мёртвый город вокруг, и гул ярости, начинавший звучать в груди громче любого зова небес.       С тех пор Каэлис бродил по улицам, как тень, охваченный яростью. Ночью, когда колокола созывали прихожан, он слушал их звон, и в каждом ударе слышал насмешку. Он истреблял священников — всех без разбора. Каждого, кто носил сутану, каждого, кто напоминал ему о том человеке, что называл себя пастырем и убивал собственное дитя.       Кровь стекала по алтарям. Псалмы смолкали в криках. В глазах Каэлиса каждый новый удар меча был не местью, а криком за ту, что умерла у него на руках.       И чем больше он убивал, тем дальше уходил от того ангела, которым когда-то был.

***

      Тишина зала повисла густой, вязкой пустотой. Огонь в камине трещал слишком громко, словно насмехался над чужими воспоминаниями, выхватывая из темноты лица — бледное лицо Сиэля, исказившееся от холодного интереса, и Каэлиса, с глазами, потемневшими от ярости.       Сиэль медленно отставил чашку, и тонкий звон фарфора прозвучал в зале как хлёсткая насмешка. Его губы едва дрогнули, и в глазах блеснуло не сочувствие, а ледяное, почти детское любопытство.       — Трогательная история, — сказал он тихо, будто делая вывод после театральной пьесы. — Девочка, которую никто не любил. Ангел, который решил сыграть в героя. И вот результат: ребёнок всё равно умер, священник мёртв, а ты — в цепях.       Каждое слово падало тяжело, точно камень в глубокий колодец, и тишина после них становилась только гуще.       Каэлис сжал зубы так, что скулы побелели. Его руки дёрнулись, и цепи загремели громче, дребезжанием отдаваясь в стенах, будто древнее здание вторило его ярости. Тени метнулись по залу, сплетаясь с красным светом пламени, и на миг фигура падшего ангела показалась больше, страшнее, чем позволяли оковы.       Он поднял голову, и его голос прозвучал низко, срываясь на глухое рычание:       — Ты ничего не понимаешь.       Звенья снова натянулись, металл застонал, будто был готов лопнуть.             Себастьян, всё так же спокойный, чуть сильнее прижал ладонь к крылу пленника, и от этого простого движения напряжение в воздухе стало почти невыносимым, как перед ударом молнии.       Себастьян наконец позволил себе заговорить. Его голос разливался по залу мягко, почти ласково, как шёлк, но в каждой интонации слышалась издёвка, как тонко заточенное лезвие.       — Ах, какое очаровательное зрелище… — он чуть склонил голову набок, и в его глазах на миг вспыхнул кроваво-красный огонёк. — Хранитель, нарушивший правила ради слёзного «спасибо». И всё ради того, чтобы девочка умерла у вас на руках. Как… по-человечески.       Каэлис резко вскинул взгляд. Его глаза потемнели, цепи дрогнули в напряжении.       — Замолчи, демон.       Но Себастьян лишь шагнул ближе, и его тень, длинная и живая, легла на пленника, словно вторая пара оков.             Пламя камина дрогнуло, будто само отшатнулось от него.       — Вы называете это подвигом? — прошептал он, едва касаясь крыла ангела кончиками пальцев. Прикосновение было почти невесомым, но в нём таилась угроза — простая, безусловная, от которой холод пробирал до костей. — Это слабость. Самая обычная, тривиальная человеческая слабость.       Он наклонился чуть ближе, так, что дыхание его коснулось уха Каэлиса.       — Вы хотели чувствовать себя нужным. Хотели ощутить благодарность. Хотели, чтобы хоть кто-то сказал вам, что вы — не пустое место.       Себастьян улыбнулся, уголки губ изогнулись почти нежно.       — Но ведь это не спасение… это было лишь жалкое оправдание для вашей гордыни.       Зал будто сжался от этих слов. Цепи снова натянулись, металл завибрировал, дрожь пошла по звеньям, словно пленник мог сорваться в любую секунду.       Сиэль, сидевший в кресле, не шевелился, лишь наблюдал за происходящим с ледяным спокойствием, и в его глазах мелькала та же искра — интерес ребёнка, играющего с огнём.       Сиэль чуть заметно усмехнулся. Его лицо оставалось холодным, как маска, но в уголках губ мелькнула тень довольства, словно он нашёл уязвимое место и не собирался отпускать.       — Иронично, — подхватил он мягко, но в его голосе звенела жестокая насмешка.— Ты пал не из-за великого замысла, не из-за бунта против небес. А из-за ребёнка. Из-за мелкой человеческой жизни, которая в масштабах вечности ничего не значит. Твои крылья частично сгорели… от банальной сентиментальности.       Слова вонзались в Каэлиса, как иглы. Его дыхание стало прерывистым, руки дрожали, и звенья цепей зазвенели в такт этому надрыву. Он поднял голову, в его глазах впервые мелькнула не ярость, а боль — открытая, настоящая, от которой зале стало тесно, будто воздух сам не выдерживал.       — Повторяю, ты ничего не понимаешь, — выдавил он глухо. Голос сорвался, и в нём прозвучала не угроза, а мука. — Она… верила. Даже тогда. Даже когда её избивали. Когда молилась, когда плакала… свет всё ещё был в ней. Понимаешь? Он жил в ней, несмотря ни на что. И я… я не мог позволить, чтобы он потух вот так. Под ударами.       Каждое слово резало его горло, но он говорил, будто вырывая из себя признание, которое не хотел доверять врагам.       Себастьян усмехнулся, и этот звук был холодным, как капля яда, упавшая в чашу. В смехе не было ни радости, ни удивления, только издёвка.       — И всё же он потух, — прошептал демон, склоняясь ближе. Его глаза вспыхнули рубиновым светом, отражая пламя камина. — На ваших руках.       Каэлис замолк, и его дыхание стало тяжелым, рваным. Веки дрогнули, он отвернулся, будто боялся, что если встретит их взгляды, то они прочтут в нём больше, чем он готов был отдать.       Сиэль медленно наклонился вперёд, опершись локтем о подлокотник кресла. В его глазах зажёгся холодный, пронзительный свет, зрачки сузились, словно лезвие в ножнах.       — Каэлис, — произнёс он негромко, почти шёпотом, но в этой тишине слова ударили громче колокола. — Скажи… после этого ты убивал священников ради неё? Или ради себя?       Зал застыл. Только дыхание падшего ангела, прерывистое и тяжёлое, да тихое дребезжание цепей нарушали вязкое молчание. Звук складывался с потрескиванием камина в странный, нервирующий ритм, словно само пламя считало удары его сердца.       Каэлис молчал долго, стиснув зубы, словно сам боролся с собственными ответами. Но наконец поднял голову. Его глаза сверкнули, острые, как клинки, полные боли и ненависти.       — Я убивал, — произнёс он низко, голосом, хриплым от ярости, — потому что каждый их лицемерный вздох был как яд. Каждый шаг в сутане — как клеймо. Каждый из них был напоминанием о нём. Об этом… чудовище, что называл себя пастырем.       Сиэль не отвёл взгляда. Его лицо оставалось бесстрастным, но слова вышли холодные, безжалостные, как удар ножа под рёбра:       — Значит, это не о ней. Никогда не было. Ты мстил за себя. За свою собственную рану. За свою слабость.       Губы Каэлиса дёрнулись, зубы скрежетнули. Он натянул цепи, металл застонал, будто жалуясь.       — Нет! — сорвался он, голос его расколол тишину. В нём впервые прозвучала отчаянная беспомощность, та, что пряталась за слоями гнева. — Нет! Я делал это ради неё! Чтобы память Клары не была запятнана их ложью! Чтобы они платили за каждую её слезу!       Цепи натянулись до предела. Звук их звона отозвался эхом по залу, и на миг показалось, что сами стены задрожали от ярости, в которой наконец обнажился настоящий Каэлис — не только падший ангел, но и изломанный человек.       Огонь в камине рванулся выше, и его отблеск заскользил по глазам Себастьяна, где рубиновое свечение вспыхнуло ярче.       Демон тихо рассмеялся. Смех его, мягкий, почти ласковый, заполнил зал, но холод от него проникал под кожу, будто дыхание зимы.       — Как трогательно… — протянул он, склонив голову, и в глазах блеснул рубиновый огонь. — Ангел, оправдывающий резню «памятью девочки». — Голос опустился до шёпота, обволакивающего и ядовитого. — Признайтесь. Вам просто понравилось. Этот вкус крови. Это ощущение, что наконец вы были не немым наблюдателем, а палачом.       Каэлис резко вскинул голову. Взгляд его полыхнул гневом, как огонь в кузнечных мехах.       — Замолчи, демон!       Он дёрнул руками, цепи натянулись до скрежета, металл застонал так, будто рвался под напором ярости. По залу прокатилась волна сырого, первобытного гнева; каменные стены дрогнули, и даже огонь в камине пошёл рваными языками, словно испугался. Его обугленные крылья вздрогнули, и на миг показалось, что они снова способны взметнуться в воздух.       Но Себастьян не отступил. Он шагнул ближе, и его тень легла на пленника, как саван. Ладонь скользнула к основанию крыла Каэлиса и легла туда с показной заботой, почти нежностью.       — Осторожно, — прошептал он с ядовитой усмешкой. Его пальцы едва заметно сжались, и ангел содрогнулся. — Иначе они снова вспыхнут. Хотите ещё раз почувствовать, как горит плоть?       Каэлис резко втянул воздух, и дыхание сбилось, оборвалось на полуслове. Лицо исказилось от ярости, но в глубине глаз мелькнула трещина — неуверенность, воспоминание о том огне, который пожрал его крылья. И эта слабость стала для него ударом хуже любых слов.       Сиэль всё это время не двигался. Его руки лежали спокойно, поза безмятежна, но глаза сузились, в них было столько холодного расчёта, что воздух между ними сгустился, стал ледяным.       Когда он заговорил, голос прозвучал ровно, без эмоций, как приговор, от которого не спрятаться:       — Ты ненавидишь небеса. Ты ненавидишь священников. Но больше всего… ты ненавидишь самого себя.       Тишина рухнула на зал, тяжёлая, невыносимая. Цепи звякнули в последнем рывке, и в этот миг казалось — либо они лопнут, либо Каэлис.       Слова Сиэля легли на него, как приговор, — тяжёлые, холодные, неотвратимые. Каэлис опустил голову, тень закрыла лицо. Пальцы вцепились в цепи так, что костяшки побелели, а звенья жалили кожу острым металлом. Его дыхание стало неровным, сбивчивым.       — Я… — голос дрогнул, оборвался, будто горло сдавила невидимая петля. Он стиснул зубы, склонился ещё ниже, отчаянно удерживая в себе то, что рвалось наружу.       Себастьян улыбнулся. Улыбка была неспешной, довольной, как у хищника, который почувствовал вкус крови. Он наклонился ближе, так, что дыхание коснулось уха пленника.       — Ах, как же это восхитительно… — прошептал он, и каждый слог прозвучал как издёвка. — Видеть падшего хранителя, который всё ещё тщится выглядеть сильным. — Его пальцы скользнули по перу, лёгкий нажим, и ангел вздрогнул. — А внутри… вы всего лишь жалкий человек. Человек, который потерял девочку и до сих пор не может смириться.       Сиэль оперся на спинку кресла, руки сложены на коленях. Взгляд был хладен, как лед, и в нем не угадывалось ни тени эмоций.       — Довольно, Себастьян, — тихо произнёс Сиэль, ровно, — он остаётся здесь, под твоим присмотром.       Себастьян склонил голову, улыбка играла на губах, но глаза сверкали остро.       — То есть теперь я отвечаю за падшего? — спросил он, с лёгкой насмешкой.       — Да, — подтвердил Сиэль. — Но не для наказания. Для пользы. Его ярость, опыт и сила… — он сделал паузу, оценивая демона — могут быть нам полезны. Если правильно направить.       Каэлис услышал эти слова и ощутил, как пустота разлилась по груди, холодная и тяжёлая. Внутри него всё сжалось, будто лишённое опоры тело. Он пал, сгорел, пережил смерть Клары, испытал ярость и боль — и теперь его сила снова отдавалась чужим рукам, чужим решениям.       Его плечи опустились, руки свисли вдоль цепей, а взгляд стал стеклянным. Он не знал, злиться ли, сопротивляться ли, внутри была лишь пустота, ощущение, что весь мир снова предал его, и на этот раз окончательно.       Себастьян едва заметно улыбнулся шире, словно почуял эту слабость.

***

      Сиэль оперся на спинку кресла, ледяной свет камина отражался в его глазах, делая их почти прозрачными, хладными и непроницаемыми. Вокруг стояла тишина, тяжёлая, как густой туман, в котором слышалось лишь тихое потрескивание дров и редкое скрежетание цепей, отголоски недавней ярости Каэлиса.       — К чему был этот цирк с цепями? — спросил он ровно, голос звучал как холодное лезвие. — Он же не может нам больше навредить, не так ли?       Себастьян лениво склонил голову. Тень от него расползалась по стенам, будто сама ночь подчинялась его фигуре. Губы растянулись в едва заметной, изысканной усмешке:       — Мой лорд, цепи на падшем смотрелись весьма завораживающе.       Сиэль лишь покачал головой, разочарованно вздыхая. В глазах его блеснуло недовольство, но голос остался ровным:       — Мы узнали имя ангела-хранителя. Теперь, по своей сущности он обязан нас защищать. Навредить не может, падший и сам это понимает.       Себастьян медленно прошёлся вдоль камина, тень его ложилась на пол, изгибаясь и танцуя вместе с пламенем. Он сделал шаг ближе, и его глаза вспыхнули игрой любопытства и лёгкой опасности:       — Себастьян, — продолжил Сиэль, голос мягкий, но непреклонный, — я хочу, чтобы его имя знали только мы.       — Как прикажете, — ответил демон, едва заметно поклонившись, но взгляд его сверкнул лукаво. — Позвольте, милорд, узнать: почему вы сохранили жизнь этому ангелу? Неужели вам стало жалко?       Сиэль нахмурился, плечи напряглись, и в лёгком движении руки проступила сдерживаемая сила:       — Не неси чепухи. Мне просто не захотелось, чтобы ты съел его душу. Я видел твои голодные глаза… — Он сделал паузу, взгляд скользнул по Себастьяну с холодной остротой. — Кстати, расскажи подробнее про этот момент.       — Для нас, демонов, падший ангел — своего рода деликатес, — сказал Себастьян, позволяя себе шаг назад, лёгкая тень движений, будто он танцевал в полутора шагах от огня. — На первых порах они либо умирают от демонических рук, либо постепенно становятся такими же, как мы. Но найти падшего ангела-хранителя — в разы редче, их души намного изысканнее.       Сиэль сжал подбородок, пальцы сжались в кулаки, а его взгляд стал ещё холоднее, оценивая каждое слово, каждую мысль демона. Он глубоко вдохнул, словно собираясь сдерживать бурю внутри:       — Я понял. Не продолжай. Оставь меня. Мне нужно придумать правдоподобный отчёт для королевы.       Себастьян сделал шаг назад, его тень растаяла в углах зала, словно ночная тьма вновь поглотила его фигуру. Сиэль же остался один, погружённый в свои мысли, взгляд устремлён в тлеющее пламя камина, отражающее в себе холодный расчет и тяжесть произошедшего.