фрагменты тебя

Часы тикали. Его ритм наполнил пустой магазин, каждая секунда звучала резче предыдущей, словно лезвие скользнуло по стеклу. Воздух был тяжёлым, застоявшимся, словно сама комната решила скорбеть вместе с ним. Лу Гуан сидел в темноте, прислонившись спиной к дивану, не отрывая взгляда от фотографии в рамке, стоявшей на столе. Его рука слегка дрожала, но он так и не прикоснулся к ней. Стекло казалось слишком хрупким, и он боялся - боялся, что даже малейшее движение может разбить вдребезги то немногое, что осталось от Чэн Сяоши. Он всегда всё контролировал. Тот, кто просчитывал каждую возможность, кто проводил грань между тем, что можно изменить, а что нельзя. А Сяоши… Сяоши был тем, кто прыгал, не глядя, кто улыбался, словно мир был чем-то, ради чего стоило сломать себя. Они были противоположностями, связанными вместе обстоятельствами и выбором. Пока выбор не был у них отнят. Теперь не осталось ничего. Тишина давила ему на грудь, наполняя лёгкие чем-то тяжелее воздуха. На этот раз у Лу Гуана не было слов, чтобы направить кого-либо. На этот раз не было ни плана, ни альтернативного пути, ни спасительного средства. Были только потери. Он зажмурился, но это было ещё хуже. Из-под век хлынули воспоминания - полуразорванные осколки, сшитые болью. Смех Сяоши, безрассудный и громкий. Его резкие ответы на придирки Лу Гуана. То, как он небрежно дёргал себя за рукав, когда его охватывало нетерпение. И тут его рука соскальзывает. У Лу Гуана вырвался звук, нечто среднее между вздохом и всхлипом. Он прижал ладони к лицу, но даже в темноте всё ещё слышал голос Сяоши. «Да ладно тебе, Лу Гуан, всё в порядке. Ты слишком много думаешь». Он чуть не рассмеялся. Почти. Но горечь пересилила его, превратив во что-то большее, похожее на рану. Бежать было некуда. Ни от этого момента. Ни от образа падающего Сяоши, ни от последовавшей тишины. Сколько бы раз он ни прокручивал это в голове, ни перематывал назад, ни пытался представить себе шаги, ведущие к этому, по-другому – всё всегда заканчивалось одинаково. И Лу Гуан ненавидел себя за это. За то, что он был тем, кто видел так много, кто нес бремя предвидения, но не смог спасти человека, который был дороже всего. Его взгляд снова метнулся к фотографии. На ней Сяоши ухмыльнулся на полуслове, глаза были живыми, как ни одна фотография. Это зрелище царапало ему грудь. На мгновение Лу Гуан позволил себе представить, как мальчик на фотографии вдруг шевельнётся, выйдет из кадра и подразнит его за излишнюю задумчивость. Но ничего не изменилось. Фотография осталась неподвижной. Часы продолжали тикать. – Сяоши… – Его голос прорезал тишину, тише шепота, хрупкий, как стекло. Он хотел сказать больше. Хотел признаться в словах, которые никогда не произносил вслух: как много значило присутствие Сяоши, как глубоко его отсутствие опустошало. Но он не мог сказать ничего, что могло бы изменить ситуацию. Правда была окончательной. Правда была жестокой. Как бы он ни желал, сколько бы раз он ни прокручивал в голове прошлое - убежать было невозможно. Уличные фонари снаружи отбрасывали бледные полосы на пол магазина, и такой свет лишь сгущал тени, а не разгонял их. Лу Гуан наклонился вперёд, опираясь локтями на колени, и снова уставился на фотографию. Часами он пытался держать себя в руках - молчать, быть собранным, как всегда. Но горе невозможно сдерживать вечно. Оно просачивалось сквозь трещины, медленно и беспощадно, пока тяжесть не раздавила то, что осталось. Наконец его рука потянулась к раме. Кончики пальцев коснулись холодного стекла. – Ты идиот, — прошептал он, и слова застряли у него в горле. – Вечно бежишь первым. Вечно… никогда меня не слушаешь. Фотография не ответила. Она лишь широко и ярко улыбнулась, словно насмешка над окружавшей его тишиной. Резкий вдох вырвался из его груди. Зрение затуманилось, но он не отвёл взгляда. – Я сказал себе, что буду тебя беречь. – Его голос дрогнул, дрожа так, как он ненавидел. – Что бы ни случилось, я… я буду тебя защищать. А теперь… – Он замолчал, воздух перехватило в лёгких. – Теперь тебя здесь нет. Он сжал раму крепче, костяшки пальцев побелели. На мгновение он представил, как разобьёт её об пол, наказывая себя острыми краями стекла и воспоминаниями. Но он этого не сделал. Не мог. Вместо этого он прислонился лбом к раме, и прохладная поверхность вернула его в реальность, от которой он так хотел убежать. – Это должен был быть я, — пробормотал он хриплым голосом. – Если бы я мог поменяться местами, я бы поменялся. Каждый раз. Без колебаний. Ответом ему была тишина. Слёзы текли по его лицу, тёплые и непрошеные. Он позволил им течь. На этот раз он позволил им течь. Бежать было некуда. Ни от боли. Ни от тьмы. И уж точно не от правды о том, что Чэн Сяоши больше нет. И все же он прижал фотографию ближе к груди, как будто, держа ее в руках, он мог вернуть отнятое у него тепло. – Останься со мной, — прошептал он в тишине, мольба, адресованная только теням. – Пожалуйста… не оставляй меня одного. И хотя фотография не отвечала, хотя мир оставался жестоко неизменным, Лу Гуан все равно цеплялся за нее, потому что это было все, что у него осталось. Часы тикали.