Колыбельная для чужих детей

Луцилла стремительно покинула зал, едва дождавшись, как платформа теперь уже бывшего канцлера отправилась с центра обратно. В последнее время вообще всё жизни в её жизни было слишком стремительно. – Это худший день в его жизни, – тихо сказала она, нажимая на кнопку подъема лифта. Стоявшая позади Ориана удивилась такой небывалой открытости. Брови её приподнялись, а голос звучал слегка растерянно: – Он выглядел таким уставшим... Может, отставка пойдёт ему на пользу? Луцилла резко обернулась: – На пользу? Государство тонет в беззаконии, а он на покой уходит. Кому какое дело до его пользы? – Ну... Господин Велорум так и так не справлялся. Но теперь у нас новый канцлер, ведь так? К тому же, у вас с ним хорошие отношения. Луцилла скосила на неё взгляд. Ориана, до селе рассматривающая основание лифта, смутилась затянувшемся молчанию. Подняв голову, она напряглась, встретившись глазами с недобрым взглядом госпожи. – Я проголосовала за... – ...господина Палпатина? Луцилла моргнула. Сложив руки на груди, а правой ногой скользнув вперёд, она сложила руки на груди, отчего Ориана уже заочно опустила глаза, вдыхая в рот побольше воздуха. Скорее утвердительно, чем вопросительно заявила сенатор: – Ну разумеется, ты подсматривала в мой экран. Ориана вскинула голову, сию же секундно открывая рот, будто выпавшая на берег моря рыба: – Да вы же сами..! Двери прибывшего лифта со звонким звоном раскрылись и девушки вошли. – Найди Миранду. Мне нужно, чтобы ты попросила её связаться с Сатин и в кратчайшие сроки передать новость о том, что Велорум более не канцлер. – Как прикажите, – буркнула она. – Но вы..что вы собираетесь делать? Я не могу отпустить вас одну. А если вам станет плохо? Луцилла вздохнула, поднимая голову к этажному индикатору. – Ориана, я уже порядком устала тебя отчитывать, потому уясни раз и навсегда. Ты не должна бегать за мной каждый день. Это не входит в твою зону обязанностей. – Но ваша болезнь прогрессирует и без должного ухода.. – Моя болезнь, – сделав ударение на местоимении, она продолжила чуть тише, но твёрже, – это моя зона ответственности. Твоя зона ответственности – исполнять мои приказы. Ориана открыла рот, желая было возразить, но Луцилла подняла ладонь прямо перед её носом, призывая замолчать. Раздался звонкий писк и двери лифта разъехались. Крайз, не медля, вышла в длинный белый коридор и чуть пройдя, свернула за угол, теряясь из её поля зрения. Спустя секунды лифт вновь закрылся, разделяя их. Луцилла же спешила застать бывшего канцлера прежде, чем тот соберёт чемоданы и навсегда покинет свой кабинет. Узкий коридор казался визуально бо́льшим за счёт светлых панелей и полов молочного оттенка. Здесь чисто и светло, но одновременно пусто и безлико, как никогда точно олицетворяя правление Финиса Велорума. Впереди возвышались массивные двери из полированного дюрастила. У входа за столом сидела Сеи Тария, главная модница уходящего правительства. Её платье из переливающегося септшёлка, кое могли позволить себе лишь очень богатые люди выдавало в ней персону, далёкую от скромной жизни. Луцилла знала, что она не принадлежит к знатному роду, но источник её повышенного материального состояния оставался загадочным. Сенаторы обвиняли её в любовной связи с Велорумом, который и отсыпал ей из государственного бюджета. Крайз солгала бы, сказав, что именно этот грязный слух не положил начало её личной неприязни к сей женщине. Сеи подняла голову, окидывая Луциллу усталым взглядом. – Сенатор... – она неловко замолчала, прежде чем опустить голову в свой журнал. Неузнавание оскорбило и, вздёрнув подбородок, она непривычно надменным тоном заявила: – ...Крайз, леди Тария. Я требую уединения с кан... господином Велорумом. Женщина медленно подняла голову и какое-то время они молча сверлили друг друга взглядами. – Какова цель визита? – Обсуждение вопросов договоренностей. Женщина встала, тут же выпрямляясь. Встав полубоком, она потянулась в поисках чего-то на столе. В пустых глазах теперь уже тоже вспыхнуло высокомерие, обращённое непременно к Луцилле. – Какая напыщенность, – подумала Луцилла, по-детски принципиально не прерывая сей зрительной битвы, отчего даже не моргала. – Воистину, гремит лишь то, что внутри пусто. Сеи Тария обошла стол, сжимая в левой руке скипу бумаг. Громкий стук её каблуков разрезал тишину. Стоило ей встать перед дверями, как те сразу же разъехались в стороны с приглушённым звуком и женщина вошла. Не прошло и пяти минут, прежде чем сия мадам вышла. – Можете идти. Канцлер может принять вас, сенатор Крайз, – бросила она, возвращаясь за стол и доставая какие-то коробки. – Уже вещи собирает?– заметила она, проходя вперёд. Она пересекла приёмную, прошла мимо пункта охраны и свернула в короткий проход. По обе стороны от него на невысоких постаментах застыли две бронзовые статуи, что были частью коллекции Четырёх Мудрецов Двартии. Их древние безразличные лица смотрели сквозь неё, и Луцилла отвела взгляд. Коридор расширился, и она оказалась в главной резиденции. Сквозь панорамное окно лилось яркое летнее солнце. В отличии от зала сената, где воздух был вонючим и тяжёлым, здесь царила прохлада и тишина. Кажется, только монотонный гул кондиционеров где-то под потолком был единственным живым звуком. Луцилла замерла почти на середине, оглядываясь в поисках Велорума. Она заметила, что все портреты и цветы в горшках, кои так любил бывший канцлер, исчезли. – Канцлер? – оклинула тихо она, сжимая пальцы на животе. Справа, где из резиденции шел ещё один узкий коридор в личные покои что-то громко упало. Мотнув голову, она по инерции ступила назад, но, будто вспомнив, зачем пришла, решительно направилась на звук, опустив всякие нормы приличия. Здесь было темнее и только тусклые лампы под потолком разгоняли сумрак. Коридор вывел её в спальню, у входа которой она и замерла. Первым делом она наткнулась на Велорума. Он стоял на что коленях, спиной к ней. Перед ним стояла открытая коробка, над которой он какое-то время молча сжимал маленькую, бронзовую статуэтку, будто прощаясь, прежде чем аккуратно её туда опустить. Нахмурились, она подняла взгляд на аккуратно застеленную кровать. Распахнутый настеж гардероб уже был пуст и лишь несколько вешалок одиноко висели. — Господин Велорум, — тихо окликнула она. Мужчина замер, медленно опуская руки на колени. Тяжело вздохнув, он ровным тоном заметил: — Вам не следовало приходить, сенатор. – Я пришла обсудить ваше с Адонаем Крайзом соглашение. Учитывая сложившееся положение дел и вашу отставку, я не совсем понимаю, как будет происходить его реализация. Ответом ей стала тишина. Валорум поднял лежащую справа рамку с фотографией, и, просверлив её взглядом, опустил в туже коробку. Луцилла нахмурилась, уже предчувствуя неладное, но вслух ничего не сказала, лишь опустила взгляд на носки жёлтых туфель. Канцлер поднялся, оборачиваясь к ней: — Соглашение о нейтралитете, — в пол голоса сказал он. — Ваш отец обязался не вступать в военные блоки, а Республика не в вмешиваться во внутренние дела Мандалора. Гарантировать суверенитет. Луцилла вскинула голову, медленно кивая. – Теперь ваш гарант – Палпатин. Луцилла почувствовала кобылой, ударенной хлыстом. – Позвольте напомнить, наш новый канцлер не принимал участия в этом соглашении. Он ничего не должен ни отцу, ни уж тем более Мандалору, – стараясь звучать достойно, Луцилла опустила дрожащие руки вдоль тела, пряча те в складках платья. – Более того, вы заключали его даже не от имени Республики! Велорум опустил голову к рукам, коими перебирал оловянного солдатика. – Я не вижу иного выхода, кроме как договориться с Палпатином. Уверяю вас, этот человек не хуже, если не лучше меня видит в даже в столь сомнительных для подавляющей массы союзниках выгоду. Сомнительных? — Мой отец шесть лет держит ультраправых в узде. Безумных приверженцев старых порядков, кои были отвергнуты большинством мандалорцев давным давно. Она замолчала, поднимая губы. В глазах начало щипать от сухости, а щёки покраснели от начинающихся головных болей. Сморгнув, она продолжила, гораздо более тихо: – Дозор Смерти, как они себя называют, не считаются с мнением большинства. Им плевать...– она осеклась, опуская голову. – ...Как бы они не прикрывались интересами Мандалора, всё ложь. В них горит любовь к войне, к завоеваниям, к порабощению свободных народов. На негнущийся ногах ей удалось сделать два шага вперёд, вставая прямо перед бывшим канцлером. Велорум уставился взглядом на её затылок, отчего не заметил, как чужая ладонь легла поверх его сжатого кулака, обхватывая крошечную головку оловянного солдатика. – Мандалор в любой момент может стать враждебным, — вкрадчиво продолжила она. — Вместо нейтральной системы, с которой можно договариваться, Республика получит постоянную угрозу на границах. Она замолчала. Пальцы потянули торчащую доселе из мужской ладони головку солдатика. Велорум недолгие секунды удерживал его, давая себя времени на ответ. Наконец, пальцы разжались и Луцилла выхватила игрушку, незаинтересованно рассматривая в открытой ладони. – Так значит, вы понимаете. – Я поговорю с Палпатином. Хотя... – Велорум горько усмехнулся краем губ, поднимая коробку и зажимая её под мышкой. – Если этот человек держал вас при себе последние два года, то уж точно не по доброте душевной. Наверняка он и сам догадался, что между нами есть какая-то договоренность. Луцилла вскинула голову, опуская ладонь с сжатой игрушкой. Сжав зубы так сильно, что линия челюсти напоминала острый гранул, а в глазах блеснул огонёк. – Допустим, знал. Разве это плохо? – А что хорошего в том, что он вас использует? – вскинув бровь, в лоб поинтересовался он. – Использовал? – переспросила Луцилла, едва кривясь в лице, отчего на лбу залегки неглубокие складки. – Он единственный, кто принял меня в этом гадюшнике, что называет себя Сенатом! Кто дал мне защиту и стал мне наставником! Хотя, если так подумать, в первую очередь это должны были сделать вы, учитывая вашу с моим отцом договоренность. Она старалась звучать серьезно, старалась быть безэпиляционной. Но вместо конструктивной критики звучали лишь возгласы обиженного ребёнка. Стыдиться буду потом. Вновь приблизившись, она, задрав голову к невозмутимому мужчине, тихо зашипела: – Использовали меня, господин Велорум, только вы. Всматриваясь в ее глаза, он, должно быть, надеялся найти хоть каплю иронии. Но, не найдя ничего того, что делало её всегда здравомыслящей и умной девушкой, переместил взгляд вниз, на хрустнувшего в ее руке солдатика. – Сломаете ведь. – Теперь у него новая хозяйка. Пусть привыкает к новой жизни. На секунду воцарилась тишина, в течение которой один старался осмыслить услышанное, а другая, кусая внутреннюю сторону щеки, слепо осматривала чужой поббородок. Усмехнувшись, Луцилла заявила: – Ведь его прежний хозяин бросил его, не так ли? Валорум нахмурился, поджимая губы. Опустив взгляд в пол, он отверунул от нее голову, но по прежнему остался стоять полубоком, будто не решаясь идти вот так. – Я ошибся, вверив его вам. Думаю, вам стоит отдать его тому, кому он действительно нужен. Развернувшись на носках, он, не оборачиваясь, с какой-то мягкостью, будто желая хотя бы в последнюю секунду запомниться ей не самым жалким человеком, оборонил: – Прощайте, сенатор Крайз.

***

Луцилла уже и не вспомнит, как добралась до апартаментов. Лифт, коридор, дверь — всё слилось в одну длинную, тягучую пульсацию где-то за ухом. Она влетела в прихожую, стуча дверями. Перед глазами всё плыло, щёки и шея горели. Вскинув ноги, разбросала туфли — одна отлетела к стене, другая завалилась на бок. Ориана, как всегда, тише воды, ниже травы. Луцилла запустила ладони в волосы, когда маленькая фигурка проскочила мимо неё и достала домашнее платье. Протянув обеими руками, вскинула брови и поджала губы, почти умоляя: — Госпожа... — Не сейчас, — бросила Луцилла, проходя мимо. — Вам нужно лечь... — Сказала же, не сейчас. Крайз зашла в спальню, принялась стаскивать перчатки. Пальцы не слушались, ажурная ткань цеплялась за бинты, тянула за собой, причиняя тупую, ноющую боль. Дёрнула сильнее и ткань затрещала. Луцилла рванула перчатку с такой злостью, что та лопнула по шву. Выбросила их и тяжёлым шагом подошла к окну, падая на пол. Скрестила ноги, локтями упёрлась в пол, запустила руки в волосы. Пальцы дрожали. Бинты под ними намокли от пота и противно липли к воспалённой коже. Сзади раздались тихие шаркающие шаги. — Вам нужно поспать, госпожа. Я заварю чай, вам станет легче... — Ты меня слышишь вообще? — выдавила сквозь зубы, вдавливая ладонь в глаза. — Как об стену горохом... Вечно ты всё усложняешь! Ориана нахмурилась: — Мои действия направлены на ваше благополучие. — Свали, рыжая ты башка! — прокричала она, ударяя ладонями перед собой. Потом ещё раз и ещё. Девушка позади подбежала и навалилась на чужую спину, обхватывая её руки. Упругие завитки волос выпали из-под ободка, когда Луцилла попыталась её оттолкнуть, отталкиваясь ногами от стекла. Крепко зажмурившись, Ориана с усилием развела её ладони в стороны, а ногами оплела талию госпожи. — Отпусти меня!.. — прошипела Луцилла, отворачивая голову. — Тише, — прошептала Ориана. — Тише, госпожа... Луцилла не ответила, только сильнее зажмурилась, и кусочки белил скатывались с её лица. Сцепив зубы, она глухо стонала в каком-то ограниченном, стеснённом воспитанием подобии плача. В затишье Ориана несмело приоткрыла глаз и первым делом осмотрела перекошенное гримасой лицо, а только после — руки. И ужаснулась. — Госпожа... — голос её дрогнул. — У вас раны открылись. Луцилла не открыла глаза. Грудная клетка быстро поднималась, будто после долгого бега. В дверь требовательно постучали. Приглушённый голос Миранды: — Я вхожу. Ориана обернулась. Воспитательница уже стояла на пороге, с тихим щелчком закрывая дверь. Рука её замерла на ручке, когда они встретились взглядами. Вечно в плохом расположении духа женщина ещё пуще нахмурилась и маленькими шажками стремительно приблизилась. Минуту-другую они вели безмолвный диалог. Миранда перевела взгляд с окровавленных бинтов на лицо Луциллы — бледное, мокрое, с разводами белил, скатывающихся по щекам, как старая штукатурка. Потом посмотрела на Ориану. Та стояла на коленях, прижимая к себе чужую спину, и в глазах её застыл такой ужас, будто она сама не понимала, как дошла до этого. — Встань, — тихо, но твёрдо сказала Миранда. Ориана вздрогнула, подчинилась. Отпустила руки Луциллы, осторожно отодвинулась, поднимаясь на нетвёрдые ноги. Посторонилась. Миранда с громким стоном склонилась над Луциллой. Одной рукой опираясь на колено, другой убирая прилипшие к лицу пряди. Её шершавые, натруженные ладони бережно обхватили чужое запястье. — Госпожа, придётся немного потерпеть, — сказала она негромко и, оглянувшись на Ориану: — Бинты, воду тёплую и стул, бегом. Ориана метнулась в ванную, схватила всё, что нужно, и принесла. Миранда принялась разматывать старые бинты. Ткань присохла к ранам, Луцилла вздрагивала, но не издала ни звука. Только сжимала зубы так, что на скулах выступили желваки. — Кто это сделал? — спросила Миранда, не поднимая глаз. — Вы сами? Тишина. Миранда исподлобья взглянула на Луциллу, разглядывающую виды Корусанта. — Ориана, приготовь травяной чай. И проследи, чтобы госпожа выпила. Ориана кивнула и скользнула на кухню. Миранда осталась. Сложив руки в замок на коленях, с прямой осанкой сидела, возвышаясь над Луциллой, глядя на её склонённую голову, спутанные волосы и дрожащие руки. — Я не знаю, что случилось, госпожа, — сказала она. — И не спрашиваю. Но вы из благороднейшего дома Мандалора, дома Крайз. Вы в ответе за то, как сейчас живёт каждый мандалорец. Луцилла медленно подняла голову. Глаза её были красными, сухими, но в них мелькнуло что-то — не гнев, не боль. – Я? – прошипела она. Голова её так и осталась неподвижно, но взгляд метнулся в сторону хлопочающей спиной к ним Орианы. – Ориана, выйди! – гаркнула она, на что Миранда закатила глаза. Девушка, уронив чайную ложку, обернулась. Приоткрыв губы, она недолго посверлила взглядом сидящую на полу Луциллу и Миранду, у ног которой она и скрючилась. Чайник как раз закипел и она обернула голову за плечо, где стояла чашка с заправкой. Поджав губы, она направилась к двери, напоследок бросив: – Я в соседней квартире, как всегда. Буду нужна, зовите. Только дверь захлопнулась, как Луцилла зашипела: – Ты знаешь, что Палпатин стал канцлером? Я только что пришла с его инаугурации. Миранда сощурилась: – Вам то что? – Мне? Ты серьезно сейчас? Велорума сместили. Человека, с которым у отца были обязательства! Кто теперь их будет исполнять? Палпатин? Учитывая его отношение ко мне, сомневаюсь. – Что за обязательства? – Нда, сейчас всё возьму и выложу тебе! На блюдечке с голубой коёмочкой! – вскинув руки, прокричала она. – Важно то, что теперь их исполнять некому! Так что можешь паковать чемоданы, больше мне в столице делать нечего! Миранда тяжело вздохнула, повернув голову в сторону и приподняв к потолку. – Я в ответе за каждого мандалорца? Ну отлично, что сказать. Меня выдворили, а я им ещё что-то должна! Луцилла повернула лицо к окну. В голубом небе высоко висело солнце. Его ослепительный свет уже нагрел паркет в её апартаментах и, похоже, стало ещё одним плюсом в корзину причин для её гнева. – Вот скажи. Я понимаю, у Падме проблемы. У всех они сейчас есть! Но черт бы её побрал, вотум?! Она же знала, как долго я ждала! – А что ей оставалось делать? – перебила Миранда, вскидывая густые чёрные брови. Блестящий взор Луциллы следил за невозмутимым видом женщины напротив. Из уголков глаз по грязным от растёкшихся белил щекам скатилась капля слез, скатываясь в складки тонких губ. Из ноздрей лились прозрачные сопли, кои она неосознанно втягивала назад, отчего не заметила, как начала неконтролируемо икать. Пальцы рук медленно сжали ткань платья на коленях, на кои она оперлась, поддаваясь вперёд. Скривив верхнюю губу, она, в перерывах между икотой, выдала: – Самой разбираться нужно, а не...надеяться...на кого-то. – Эгоистично. – Справедливо! Ещё какие-то секунды они просверлили друг друга взглядами. Миранда не стала продолжать нравоучения, понимая, насколько в данный момент это тщетно. Ими она только больше разозлит Луциллу, а от стресса экзема обостряется, на месяц выкидывая всех из спокойной жизни. Она развернулась и направилась к двери, по пути окликнув Ориану. Уже у порога она задержалась, и не оборачиваясь, чуть тише добавила: — Письмо с Мандалора и новость с Набу я оставила на кровати. Прочитайте, когда будете готовы. Луцилла осталась одна. Она долго сидела, глядя в одну точку. Потом медленно, будто через силу, повернула голову к кровати. Два конверта — один с синей печатью, другой, белый, без опознавательных знаков — лежали рядом. Луцилла поднялась. Ноги затекли и слушались плохо. Сделав несколько шагов, опустилась на край кровати и протянула руку сначала к белому. Бумага хрустнула. Почерк Миранды — узнаваемый, убористый, торопливый, без лишних завитушек: «Госпожа. Мой источник слышал, как падаваны в храме обсуждали ужасную весть. Квай-Гон Джинн погиб. Подробностей пока нет, но слух настойчивый, и даже несколько рыцарей его подтверждают. Миранда». Луцилла с пустым выражением лица моргнула. Потом ещё раз. Вглядывалась в строки, перечитывала, но не могла понять смысл. Опустила руку с конвертом на колено и повернула голову к панорамному окну, к мирно летящим спидерам вдалеке. Глаза – зеркало души, не так ли? Она знала его несколько минут, но даже этих несчастных мгновений хватило, чтобы глубина его взгляда отпечаталась в её памяти. Безмятежный покой и доброта – всё, что она увидела, когда тот обернулся к ней, прежде чем подняться на лайнер. Как же это случилось? Рука потянулась к синему конверту. Подушки пальцев огладили именную печать Сатин, прежде чем сломать её. Облизнув потрескавшиеся губы, достала письмо. «Луцилла. Если ты читаешь это письмо, значит дела совсем плохи и я не справляюсь. Я не знаю, как сказать тебе об этом мягче, потому скажу, как есть. Двенадцатого числа месяца Телона нашего отца не стало. Его забрала старость. Когда письмо прийдёт к тебе, я наверняка уже вступлю на пост герцогини. Я не могу отозвать тебя из столицы, иначе наше положение и репутация в Республике только ухудшится. Мне нужен представитель. Почти память нашего отца молитвами. Остальное оставь мне и Бо катан. Сатин Крайз». Луцилла дочитала. Потом ещё раз. Слова не складывались, строки расплывались. Ей казалось, что пустота в её душе становится всё больше. Письмо выпало из пальцев, когда она медленно легла на кровать. Ноги сами подтянулись к животу, левая рука провела по мягким простыням, правая накрыла глаза.

***

Как ни странно, я отчётливо помнила то утро. Сырой воздух и солнце, образ которого мы почти забыли из-за густого, неприглядного тумана. Мне редко доводилось покидать своды дворца Сандари — отец не отпускал, причем и сестёр тоже. То утро было четвёртым со дня, как ультраправые мандалорцы, несогласные с политикой сближения с Республикой, объявили войну. Но активных боевых действий не было, и столица замерла в напряжении. Я помню, как шла по узкому коридору в столовую и видела взрослых с хмурыми лицами. Будучи наивным ребёнком, я не понимала. Почему люди, которые ещё неделю назад склоняли передо мной головы и посмеивались, когда я рассказывала им выученный отрывок из прозы, теперь закусывали губы в бессильной злости? Почему те, кто возносил отца как героя, объединившего растерзанный распрями Мандалор, теперь ненавидели его и готовы были сдать с потрохами, лишь бы спасти свой достаток? Отец очень любил меня, а я любила его. В то раннее утро меня разбудил не как обычно Миранда, а он сам. Кровать прогнулась, широкая, огрубевшая от мозолей ладонь легла мне на голову, гладила волосы, а хриплый голос шептал: «Вставай, звёздочка, вставай». Я сонно завыла, резко выпрямляя руку — и упёрлась в колючую щетину. В следующий момент одеяло откинули, и, взяв меня на руки, прямо в сорочке, понесли на дирижабль. Я помню, как запах озона ударил в нос. Я попыталась спрятаться на шее у отца. Тяжёлая поступь его сапог прекратилась у трапа. Ладонь легла на мою пухлую щёку, плавно поднимаясь к затылку. — Луци, — тихо позвал он, глядя на пилота. Когда я не ответила, он подбросил меня, усаживая на изгибе локтя. Я сонно моргнула, правой рукой потирая глаз, левой упираясь в его плечо. — Помнишь, как я рассказывал тебе о садах с цветущими шуурами? — Которые любят есть птицы с разноцветными пёрышками? Мда, помню… Большой палец подцепил мой подбородок и повернул в сторону дирижабля. Он был небольшой, рассчитанный не более чем на трёх человек. Совсем не величественный, но новый, а его белоснежный корпус почти терялся в царившей туманности. — Мы куда-то улетаем? — опомнилась я, распахивая глаза. — Но как же Сати и Бо-бо? Мы же не оставим их, пап?! Отец прижался лбом к моей щеке. Ресницы щекотно коснулись кожи. Он прикрыл глаза и крепче обнял меня, прежде чем опустить на платформу. — Девочки уже улетели. Вы будете отдыхать по отдельности, но это не страшно. У вас важная миссия — обрасти связями на местах. Ты летишь на Набу. Тебя примет семья моего старого друга. У него две дочки, старшая примерно твоего возраста. Подружись с ними. Я ошеломлённо уставилась на отца. Он скрестил руки на груди. Из-за его спины с двумя чемоданами вышла Миранда, закутанная в платок. — Леди Миранда будет тебя сопровождать, — сказал он, когда женщина, поклонившись, прошла между ними. — Это так неожиданно, пап… Я всегда мечтала увидеть мир, но вот так… Как будто не время… — Напротив, самое лучшее время, чтобы уехать. С неба упала капля. — Пора, сэр, — раздался голос пилота за моей спиной. Я вздрогнула. — Дождь начинается. Из-за тумана видимость низкая, он только усложнит перелёт. Вдруг стало холодно, ветер всколыхнул мёртвые листья на платформе. Я съёжилась, обнимая себя, и вновь обернулась к отцу. Он по-прежнему держал руки на груди, поджимая губы. — Иди, — кивнул он в сторону корабля. Когда я не двинулась, отец перевёл взгляд на пилота, и тот взял меня за плечо — осторожно, но настойчиво. — Пап… — Мы не прощаемся, звёздочка.

***

Луцилла подскочила, открывая глаза. Яркий белый свет, что ударил по ним, тут же вынудил её с шипением ударить по ним ладонями и согнуться. Сощурившись, она перевела взгляд на столик у кровати, где стояли настольные часы. – Два ночи... Угораздило же меня уснуть днём... Ещё и пить хочется нещадно... – подумала она, откидывая одеяло и поднимаясь. На борту Консульского крейсера, если считать, что вылетели они вчера, а время перевалило уже за полночь, она в составе дипломатической группы летела вторые сутки. Луцилла никогда не устанет говорить, что ненавидит перелеты. Однако, на кораблях такого уровня ей доводилось бывать впервые и было бы несправедливо не заметить, несколько это лестно. Такая честь ей представилась лишь потому, что новоизбранный канцлер отнес её к числу своих доверенных. Новость о смерти Квай-гона разлетелась быстро. Канцлер, увидев её состояние, не стал спрашивать. Он поговорил с Мирандой наедине, и та — кто бы посмел отказать? — собрала чемоданы и посадила Луциллу на борт, прихватив заодно Ориану. Папа до конца времён останется в землях Мандалора. Я же полетела на Набу, да бы стать стать свидетелем погребения того, кто даже не успел стать моим прошлым. Должно быть, это и есть тот самый долг, следованию которому ты всегда меня наставлял. Накинув халат, Луцилла вышла в коридор. Дверь за спиной с характерным "вжых" автоматически закрылась и она пошла вперёд, надеясь, что ей не придется искать кого-то, кто покажет, где столовая. Коридор оказался пуст. Только световые панели под потолком мерно гудели, и где-то далеко, кажется, хлопала дверь. Она искала бы столовую часами, если бы не дивные звуки музыки. Помесь чего-то струнного и духового, кажется, саксофона. В отличие от тёмных коридоров, из белой, распахнутой двери лил темно синий цвет. Войдя, Луцилла лицезрела непривычную картину: справа, за низким столиком, в полумраке угадывалась знакомая фигура — невысокая, почти кукольная в своих пропорциях, закутанная в бархатную мантию, которая тянулась по полу излишне длинным шлейфом. Эдсел Бар Гейн. – И этот кадр называл меня двуличной, – пронеслась в голове мысль, а губы, будто вторя ей, растянулись в гримасе. Сейчас его короткие пухлые пальцы, унизанные перстнями, дрожали крупной дрожью, пока он подносил к лицу маленькое серебряное зеркальце. Белая дорожка на его поверхности исчезла одним резким, судорожным вдохом. Гейн откинулся на спинку кресла, запрокинул голову и из ноздрей его высыпалась розоватая пудра, оседая на бархатной мантии. Зрачки расширились, поглотив почти всю радужку, а губы растянулись в бессмысленной, блаженной улыбке. Луцилла солгала бы, если бы сказала, что не испугалась в этот момент. Первой мыслью было развернуться и уйти. Но пить хотелось слишком сильно. Пройдя до автоматов в углу, она купила бутылку сладкой минералки с виноградным вкусом и присела за столик у огромного, в длину всей стены окна иллюминатора. Ноготь поддел металлическую крышечку и открыл, за чем последовало протяжное шипение. Из банки вырвались пузырьки, и несколько капель попало на палец, сделав его липким. Оглянувшись, Луцилла облизнув его, прикрывая глаза. Рядом с кальяном кто-то снова засмеялся — женщина с красным маникюром даже не взглянула в сторону сенатора. Луцилла сделала ещё один глоток, наблюдая за Гейном краем глаза. За тем, как он слизывал остатки пудры с пальца, как его лицо разглаживалось, будто всё напряжение мира отпустило его разом. – Двуличная, так двуличная, сенатор Гейн, – рука неторопливо поднялась и изящно заправила за левое ухо прядь волос. Потухший взгляд скользнул к иллюминатору. Космос глубок и необъятен. Если бы у него было сознание, то с большей вероятностью ему было бы плевать на тех жуков, что в нём летают. Ей редко доводилось летать и в такие моменты она всегда смотрела в стекло иллюминатора. Поначалу она надеялась увидеть что-то новое, удивительное и расстраивалась, когда ожидания не сбывались. Но чем старше она становилась, тем больше ей нравилась эта стоичность. Рождались и республики, и империи, сменяя друг друга. Галактика горела и перекраивала границы, хоронила героев и возводила на их место тиранов. А звёзды всё так же висели в этой глубокой тьме, равнодушные к тому, кто на этот раз сидит в кресле Верховного канцлера. Луцилла провела пальцем по влажному стеклу. Где-то там, за этой бесконечностью, когда-то летели и её предки, в те времена, когда Мандалор ещё только учился воевать. Они тоже смотрели в эту же пустоту. Тоже боялись и выбирали — остаться или уйти, сдаться или ударить первыми. И никто из них не знал, чем обернётся их выбор. Он будет здесь, когда не станет и её. Когда рухнет Республика, а от Мандалора останутся лишь былые легенды. А пока... Луцилла запрокинула голову, делая глоток. Сладость разлилась по горлу, смывая подкравшийся комок невысказанных слов. Мысли, подобно отдельным, не имеющим общего корня гипотезам крутились в голове и ей не удавалось собрать их воедино. Неожиданно для себя, она встретилась взглядом со своим отражением в стекле. Спутанное гнездо на затылке ростом с её голову, впадины под глазами, грозящие с годами превратиться в морщины и пару-тройка прыщей на лбу. Глаза задрожали, бегая от одной части тела к другой. Банка, полнесенная к губам, так и повисла в воздухе. По щеке скатилась горячая слеза. Поставив недопитую газировку на стол, я опустила руки на колени, не отрывая взгляда от девушки в отражении. В кого ты себя превратила, Луцилла? – Это всё не важно, – прошептала она, прикрывая глаза и опуская голову. Всхлип, потом ещё один. – Это не важно! Какую ценность имеет красивое лицо, за которым ничего не стоит? Почему ты такая...бесполезная? Папы больше нет.. Он... ? Умер от старости? Я не поверю в это. Тебе было сорок семь. Какая же это старость, Сатин? Его тело закалено не одним сражением. И доспехи, которыми кичатся эти головорезы из "Дозора смерти" были ему не нужны. Я всегда знала, что ты не умрёшь своей смертью. И уж точно не доживёшь до старости. Но.. – Отец,– обратилась она к нему, утирая слезы и сопли. Взгляд от чего-то вновь метнулся к иллюминатору, вглядыааясь в кромешную пустоту, – Даже в мире ты был мандалорцем. Ты бы не позволил своей душе постареть. Ты погиб в бою, как умирали все наши воины... Но почему Сатин не сказала об этом прямо? А чему эти тайны? Кто.. Кто был твоим противником? И что он намерен делать теперь, когда трон Мандалора заняла моя сестра? – Я слишком много пропустила, находясь вдали от родины. Так больше не может продолжаться. Провести закат своей жизни в ненависти к себе из-за упущенных возможностей.. Разве не этого ты всегда боялась? – Отец, я узнаю правду. Клянусь.