По-человечески

Жестокие, небрежно брошенные слова Джекса отпечатались в сознании Помни калёным железом: «Если ты рассеешься, я это переживу. Наверное, даже забуду». Она снова и снова прокручивала в голове этот момент, заставляя себя ещё больше злиться. И гнев был удобным щитом, который Помни выставила, чтобы не признавать, как больно ударило его наигранное безразличие, обёрнутое в якобы шутку. Она пыталась убедить себя, что ей всё равно. Но у неё никак не получалось отстраниться. Когда Джекс не появился на очередном приключении, устроенном Кейном, щит начал трескаться. Поначалу Помни ощутила злорадное облегчение, ведь больше никто не ставил ей подножки и не отпускал едкие комментарии за спиной. Но атмосфера в цирке стала какой-то неправильной. Без саркастических выпадов Джекса приключение показалось ей пресным и даже более бессмысленным, чем обычно. Его отсутствие ощущалось как фальшивая нота в безумной симфонии цифрового мира. Затем Джекс не пришёл на обед. Помни поймала себя на том, что её взгляд то и дело скользил по пустому стулу, где он обычно сидел, развалившись с наглой ухмылкой. Потому тихие разговоры с другими обитателями цирка ощущались какими-то пустыми. Помни заставляла себя злиться, надеясь, что отсутствие Джекса — лишь очередная дурацкая игра и способ привлечь внимание. Но под слоем напускного гнева медленно прорастала тревога, цепляясь в сердце, как сорняк. Помни было не всё равно, сколько бы она не убеждала себя в обратном. И это осознание раздражало почти так же сильно как и сам Джекс. Мысль о том, что с ним могло случиться что-то плохое, оказалась неожиданно мучительной. Вечером злость окончательно выцвела, оставив после себя лишь липкий страх. Неподдельное беспокойство победило, и Помни побрела по коридору к комнате Джекса. Ноги сами понесли её к нужной двери с изображением кролика. Её жест можно было расценить, как капитуляцию — признание того, что ей действительно на него не плевать. А может, она просто хотела убедиться, что Джекс в порядке, чтобы потом со спокойной душой продолжать на него злиться. Помни замерла перед дверью. Её рука застыла в воздухе, так и не решившись постучать. Тишина вокруг показалась неестественной и пугающей. «Какая же я дура. Сейчас постучу, а он откроет и высмеет меня. Скажет, что я повелась на его розыгрыш». Рука так и не опустилась. Что-то было не так. Помни сделала глубокий вдох и, поборов сомнение, осторожно прижалась ухом к двери. В тот момент, когда её голова наклонилась, бубенчики на шутовском колпаке издали тихий, предательский звон. Помни замерла от неожиданности. Сердце ухнуло в пятки. Она до боли закусила губу, ожидая, что из-за двери сейчас раздастся язвительное: «Кого там принесло?» Но в ответ была лишь тишина, которая вскоре нарушилась едва различимым гулом, похожим на помехи и треск сбоящей программы. Он быстро нарастал, превращаясь в хаотичную какофонию из рваных, глючных звуков и искажённых фрагментов фраз, похожих на крики, застрявших в повреждённом аудиофайле. Вся злость, которую Помни так усердно в себе поддерживала, испарилась без следа. На её место хлынул ледяной, первобытный ужас. Дыхание застряло в горле. Помни поняла, что это не игра и не шутка. Это был леденящий душу звук распадающегося сознания. Помни отшатнулась от двери, словно от удара. Рука сама собой взлетела ко рту, чтобы заглушить рвущийся наружу крик. Помни уже было не важно, что Джекс — невыносимый засранец. Не важно, что он сильно её обидел. Единственное, что имело значение — кошмарная правда. За этой дверью Джекс проигрывал самую страшную битву. Он начинал рассеиваться. Страх пронзил Помни, как разряд статического электричества, сжигая остатки сомнений. К чёрту издёвки Джекса. К чёрту его острые слова. Запертый в собственной комнате, он сейчас разрывался на миллионы сбоящих пикселей, будучи совершенно один. И именно эта мысль стала последней каплей для Помни. В памяти всплыл образ — Джекс, которому требовался определённый ключ. Он никогда не просил его у Кейна, а просто засовывал руку в карман комбинезона и, порывшись там с видом скучающего фокусника, вытаскивал нужный. Всегда нужный. Будто у него в кармане имелась связка от всех дверей цирка. Это был его особый трюк, которым он явно гордился. И Помни вдруг подумала, что Джекс не просто дурачился. Он раскусил систему, но ни с кем не поделился её секретом, наслаждаясь своим маленьким превосходством. Эта мысль стала вспышкой надежды в ответ на окружающее безумие. «Если Джекс умеет… может, и я смогу?». Помни зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули цветные пятна. Она неловко сунула дрожащую руку в воображаемый карман на своём костюме, пытаясь скопировать жест и уверенность Джекса. Она вложила в это движение всё своё паническое, всепоглощающее желание. Помни не просто хотела, а требовала у цифровой реальности подчиниться. «Пожалуйста, хоть раз, сработай для меня, чёртов мир! Дай мне войти! Сейчас! Пожалуйста!» И в следующую секунду её пальцы наткнулись на металл. Шок оказался настолько сильным, что она едва не отдёрнула руку. Вытащив ключ буквально из воздуха, Помни уставилась на него, как на ядовитую змею. Он был тяжёлым и определённо настоящим. Похоже, правила цифрового мира прогнулись под силой её паники. Не теряя времени, Помни попыталась открыть дверь. Трясущиеся пальцы никак не могли попасть ключом в замочную скважину. Она промазала раз, другой. Наконец, ключ вошёл и послушно повернулся. Щелчок замка прозвучал оглушительно, как выстрел в гуле распада. Помни резко распахнула дверь и застыла у порога. В нос ей ударил резкий запах жжёного пластика и изоляции. В полумраке комнаты, свернувшись на полу, бился в конвульсиях фиолетовый силуэт Джекса. Его фигура мерцала и искажалась, то становясь почти прозрачной, то вспыхивая помехами, расплываясь в рваном тумане глитчей. Джекс обхватил голову руками. Его тело содрогалось от рыданий, но он не плакал, а беззвучно выл, словно стараясь из последних сил удержать собственное сознание от полного распада. Помни прикрыла за собой дверь. Щелчок замка возвестил, что путь назад закрылся. Страх никуда не делся, он ледяными иглами впился под рёбра, но поверх него разлилось другое чувство. Жалость. Невыносимая, как осколок стекла, вонзившийся прямо в сердце. Помни сделала неуверенный шаг, потом ещё один, и без сил опустилась на колени рядом с бушующим штормом боли. — Джекс? — её шёпот был ниточкой в ревущей буре его цифрового распада. Хрупкой попыткой достучаться до того, кто остался внутри личного кошмара. Джекс не ответил. Он обхватил себя руками. Пальцы впились в ткань комбинезона. Вокруг его фигуры начал сгущаться зловещий цифровой туман — признак скорого конца. По щекам Джекса потекли невидимые слезы, оставляя за собой дорожки искажённых пикселей. Его вечная ухмылка превратилась в гримасу неподдельного страдания. — Джекс, — уже громче повторила Помни. — Посмотри на меня. Он мучительно медленно поднял голову. В его глазах метались помехи, но сквозь них Помни увидела то, чего никогда не замечала раньше: отчаянную мольбу. Джекс — тот, кто всегда был воплощением самодостаточности и цинизма, сейчас походил на испуганного ребёнка. — Я здесь, — проговорила Помни так искренне, насколько могла. — И никуда не уйду. Она не знала, что ещё сказать. У неё не было готовых фраз утешения. — Ты ведь солгал, когда сказал, что тебе будет всё равно, если я рассеюсь, — произнесла она, сдерживая слёзы и смотря на искажённую фигуру перед собой. — И мне… мне не всё равно, слышишь? Джекс моргнул, и на мгновение цифровой туман вокруг него стал менее плотным. — Помнишь, как ты сделал меня президентом во время приключения, а потом заставил разминировать бомбу? — вдруг вспомнила она. — Я тогда жутко разозлилась. Это было… глупо, но смешно. В мутном взгляде Джекса появилось узнавание, и Помни ухватилась за появившуюся надежду, как в спасательный круг. Её слова полились быстрее и отчаяннее. — А помнишь, как ты подкинул сороконожку в комнату Рагаты? Она тогда визжала на весь шатёр, когда её нашла… Помни не давала времени ответить. Она говорила первое, что приходило в голову, цепляясь за любые, даже самые дурацкие воспоминания, где Джекс был… Джексом. Помни рассказывала ему о нелепых шутках и саркастичных замечаниях, о том, как он единственный, казалось, не воспринимал окружающий мир всерьёз. Она не оправдывала его. А просто напоминала о том, кто он есть, за пределами этой всепоглощающей истерики. — Ты самый невыносимый, язвительный и эгоистичный засранец во всём цифровом аду, — вынесла итог Помни, стараясь не разреветься. — И если ты сейчас исчезнешь… здесь станет пусто, Джекс. Слишком пусто. Без тебя ничего уже не будет прежним. Помни протянула руку. Воздух между ней и Джексом стал сопротивляться, словно она пыталась засунуть ладонь в работающий механизм. Инстинкт самосохранения умолял её не прикасаться к нему. Но она заставила себя. Её пальцы дотронулись до плеча Джекса. Ощущение было похоже на удар током. Казалось, что под её пальцами разбушевался цифровой холод и хаос. Она почувствовала, как нестабильная форма Джекса вибрирует, грозя распасться. Он резко вздрогнул, но не отстранился, а застыл под её прикосновением. — Дыши, — попросила Помни, вкладывая в это слово всю свою волю. — Слышишь меня? Просто дыши. Со мной. Она сделала глубокий, рваный вдох. Потом ещё один. Помни навязывала свой ритм, свою жизнь, свой порядок посреди царящего распада. Его тело продолжало биться в агонии, но она упрямо не убирала руку. Помни держала. Секунду. Другую. И сквозь помехи до неё донёсся хриплый, ответный вздох. А потом ещё и ещё. Он дышал вместе с ней. Туман вокруг него начал медленно редеть. Мерцание стало реже, вспышки глитчей — тусклее. Цифровой холод под её ладонью начал отступать, сменяясь хрупким, едва заметным теплом. Помни не знала, сколько прошло времени. Минута? Вечность? Она просто держала и дышала, пока её собственная вселенная не сузилась до этого единственного прикосновения. Когда последняя дымка рассеялась, Джекс всё ещё сидел на полу. Опустошенный, разбитый, но целый. Он медленно опустил взгляд на её руку, лежавшую на его плече. А потом поднял глаза на Помни. Маска исчезла. Ухмылки не было. Во взгляде Джекса больше не было ни капли насмешки. Лишь нагая, беззащитная боль и что-то ещё, от чего у Помни на мгновение перехватило дыхание. Он смотрел на неё так, словно видел впервые. Словно она была единственным, что осталось реальным. Помни вдруг осознала, что только что увидела настоящего Джекса. И это было страшнее и прекраснее всего, что она встречала в цирке. Тишина в комнате стала густой и почти осязаемой. Рука Помни все ещё лежала на плече Джекса, и она чувствовала, как под пальцами возвращается былая плотность его цифровой материи. Он больше не дрожал, а просто сидел, ссутулившись и стараясь не встречаться с ней взглядом. Ухмылка не возвращалась на его лицо. И без неё Джекс выглядел странно… беззащитным. — Представление окончено. Можешь идти получать свои овации. Ты же именно их ждёшь? — прохрипел он, недовольно дёрнув плечом, чтобы сбросить её ладонь. Это была жалкая попытка вернуться к привычной роли мудака. Ещё час назад Помни бы вспыхнула, огрызнулась и обиженно ушла. Но не сейчас. Она стала свидетельницей того, что скрывалось за бронёй из цинизма, а потому не убрала руку. — Нет, — её тихий ответ прозвучал в комнате оглушающе. Джекс медленно повернул к ней голову. В его глазах больше не было бури помех, только бездонная усталость. — Зачем? — вырвалось у него почти беззвучно. — Зачем ты вообще сюда пришла? Это был настоящий вопрос — не сарказм и не издёвка, а искреннее недоумение. Почему та, кого он так старательно отталкивал, сейчас сидела рядом с ним на полу и держала его, не давая рассыпаться окончательно? Помни на мгновение замялась, подбирая слова. — Потому, что так было нужно? Я беспокоилась… о тебе, — она сделала паузу. — Я знаю, каково это. Чувствовать, будто теряешь себя. Будто края сознания начинают расплываться. Будто ещё мгновение — и тебя просто не станет. Никто не должен оставаться с этим один, Джекс. Даже ты. Джекс долго молчал, переваривая услышанное. Наконец, он издал дребезжащий смешок, лишённый всякого веселья. — Надо же. Геройский монолог. Помни — спасительница заблудших душ, — он наигранно фыркнул. — Чего ты теперь от меня хочешь? Благодарности? Медаль за отвагу? Помни не поддалась на провокацию. Она посмотрела на него спокойно, с печальной проницательностью, которая обезоруживала сильнее любого крика. — Я хочу, чтобы ты перестал врать, — тихо, но твёрдо произнесла Помни. — Хотя бы сейчас. Хотя бы самому себе. Джекс застыл, как изваяние. — Это ведь началось не просто так? — упрямо продолжила она. — Это случилось после нашего разговора. После того, как ты сказал те ужасные вещи. А потом пришёл сюда и… начал распадаться. Это цена за твою роль? Да, Джекс? — Ты ничего не знаешь! — прошипел он. — Я знаю, что вижу, — не отступала Помни. — Ты строишь вокруг себя крепость из тупых шуток, чтобы никто не подобрался слишком близко. Но сегодня она чуть тебя не убила! Джекс вздрогнул, словно его ударили. Он наконец стряхнул руку Помни, словно та его обожгла, и отполз на шаг назад, упёршись спиной в стену. — Заткнись, — наконец выдавил он. — Просто заткнись. Ты не понимаешь. — Тогда объясни, — потребовала она. — Помоги мне понять. — Понять? — переспросил Джекс, скривившись так, будто она сказала несусветную глупость. — И что ты собираешься делать с этим своим «пониманием», Помни? Поставишь в рамочку? Думаешь, тебе от этого станет легче? Хорошо, я раскрою секрет. Здесь всё просто. Правило только одно. Джекс откинулся к стене, и в его позе больше не было привычной развязной наглости, только глухая усталость. — Это место — ловушка. Из неё не выходят, а просто… исчезают. Я видел, как другие сдавались. Сначала они пытаются держаться, а потом начинают… глючить и терять себя. В конце — раз и всё. Их больше нет. Он говорил всё тише, и его обычная ирония сменилась откровенной горечью. — И в какой-то момент до тебя доходит, что привязываться к кому-то… глупо. Какой смысл заводить дру…— Джекс запнулся, будто последнее слово далось ему с видимым трудом, — друзей? Зачем, если завтра от них может остаться только пустота? И тебе будет больно. Проще сразу никого к себе не подпускать. Безопаснее для всех. — Но ты же сам нарушил своё правило, Джекс, — мягко указала Помни. Он удивлённо моргнул, будто не понял. — В смысле? — Ты позволил мне подойти слишком близко, — пояснила она. — И спохватился, когда было уже поздно. Ведь я всё равно пришла, и до сих пор здесь. Твоё правило не сработало, Джекс. Ты уже дал к себе привязаться. Джекс поморщился, будто от зубной боли. — Говоришь так, будто это хорошая новость. Привязанность здесь — проклятие. А любой, кто тебе становится дорог, — ходячая проблема. Либо он исчезнет, и тебе будет плохо. Либо исчезнешь ты, и плохо будет ему. Третьего не дано. — И поэтому ты решил стать проблемой для всех заранее? — прямо спросила Помни. Джекс уставился на неё, а потом коротко, безрадостно рассмеялся. — Я просто… выбрал быть тем, о ком никто не будет жалеть. Никто не скучает по занозе в заднице. Если меня все будут ненавидеть… моё исчезновение станет для всех настоящим облегчением и подарком. — А что если нет? Вопрос Помни заставил его смех оборваться. — Что значит «нет»? — недоуменно пробормотал он. — Конечно, да. Вы же все выдохнете спокойно. Может, даже вечеринку устроите. Рагата перестанет проверять постель на наличие жуков, а ты не будешь ждать подножки за углом. Чем не повод для радости? — Если бы ты сегодня рассеялся, мне бы не стало легче, — твёрдо произнесла Помни, глядя ему прямо в глаза. — И другим, я думаю, тоже. Джекс выглядел совершенно сбитым с толку, будто она только что заявила, что мир на самом деле плоский. Его привычный цинизм дал трещину. — Ты… дура, — наконец выдавил Джекс, но тут же поправился, словно нашёл слово поточнее. — Нет. Ты мазохистка. Я же ясно дал понять, что тебе стоит держаться подальше. Во мне нет ничего хорошего. Тебе что? Нравится, когда с тобой так обращаются? Вопрос Джекса прозвучал без капли привычной язвительности. В его интонациях Помни услышала искреннюю, почти детскую растерянность. Казалось, он действительно не понимал. В его картине мира, где все друг друга отталкивали, для её поступка и выводов просто не находилось места. — Нет, Джекс, — ответила Помни. — Мне не нравится. Совсем. Это больно и несправедливо. И большую часть времени я на тебя злюсь. Но ты всё равно мне не безразличен. Потому что я успела увидеть тебя настоящего. И ты, как оказалось, совсем не страшный. Слова Помни упали в оглушительную тишину, разбивая остатки защиты Джекса. На его лице отразилась целая буря эмоций, сменявших друг друга с калейдоскопической скоростью: сначала — шок, потом — растерянность, и, наконец, что-то похожее на панику. Вечная ухмылка дрогнула, мышцы лица попытались по привычке сложить её обратно, но потерпели неудачу. Маска треснула и осыпалась, обнажив под собой совершенно потерянное и измученное выражение. Джекс отвёл взгляд, уставившись на свои подрагивающие руки, словно они могли спасти его от пронзительной искренности Помни. Вся его философия рухнула под натиском её упрямого сочувствия. И он не знал, что теперь с этим делать. Джекс резко втянул воздух. Его плечи затряслись. Он не плакал, не издавал ни звука, но казалось, что всё его естество корчится от подавляемой боли, которая слишком долго скрывалась под оболочкой весёлого подонка. Джекс молчал, и молчание было красноречивее любого ответа. И в этот момент Помни поняла, что слова больше не нужны. Она видела перед собой не язвительного трикстера, а до смерти напуганного человека, запертого в шкуре фиолетового кролика. Человека, который так отчаянно боялся боли, что предпочёл причинять её первым, отрастив шипы и научившись плеваться ядом. Того, кто решил, что проще сжечь все мосты заранее, чем смотреть, как они рушатся сами. Помни приняла Джекса. Не его маску, а то, что находилось под ней. И отступать было уже поздно. Помни медленно, боясь спугнуть хрупкое мгновение, пододвинулась ближе. Её колени скользнули по гладкому полу комнаты. Бубенчики тихо зазвенели, когда она резко подалась вперёд. Помни неуклюже, но решительно обняла Джекса, прижавшись к нему всем телом. Её руки сомкнулись за его спиной, а голова сама собой нашла место у него на плече, уткнувшись лбом в жёсткую ткань комбинезона. Помни ощутила, как всё его тело мгновенно окаменело. Он застыл, перестав даже дышать. Инстинктивный порыв оттолкнуть непонятную, пугающую близость, был почти осязаем. Помни замерла, боясь, что Джекс её отшвырнёт, и весь хрупкий мир, который она только выстроила, разобьётся. Ему достаточно было огрызнуться и превратить всё в шутку, чтобы вернуться к знакомой роли. — Тебе совсем не обязательно быть тем, о ком никто не будет жалеть, — прошептала Помни ему в плечо, чувствуя как под её руками бешено колотится его цифровое сердце. — Потому что я всё равно буду помнить тебя настоящего. Помни ощутила, как каменное напряжение в теле Джекса начало спадать. Словно старый, ржавый механизм со скрипом поддавался неведомой силе. Он сделал один судорожный вдох, и его плечи чуть опустились. Джекс всё ещё не двигался, не обнимал в ответ, но больше не сопротивлялся, а неуверенно расслабился в руках Помни, едва заметно опёршись на неё, словно его собственные силы окончательно иссякли. Помни лишь крепче прижалась к нему. Она больше ничего не говорила, лишь мягко гладила Джекса по спине, покачиваясь из стороны в сторону, будто успокаивала ребёнка, которого мучают ночные кошмары. И в этой тишине, нарушаемой лишь звоном бубенчиков, не было больше ни злости, ни обиды, ни страха. Было только странное, пронзительное чувство правильности происходящего. Помни ощущала, как под её щекой размеренно поднимается и опускается его плечо. Дыхание, которое она помогла ему восстановить, теперь было их общим. Помни не думала о том, что будет дальше. Было только это хрупкое, болезненное «сейчас». Она держала его, а он позволял себя держать. И в объятии Помни было всё, что она не смогла выразить вслух: «Я вижу тебя. Я здесь. Я больше не боюсь». Вдруг сдавленный шёпот у самого уха заставил Помни вздрогнуть. Он был тихим, полным надтреснутых нот, словно Джекс выталкивал из себя фразы вместе с осколками души. — Я думал, что если построить стену повыше, то потом не будет так больно. Помни замерла, вслушиваясь в каждое слово. Это было не оправдание, а объяснение, вырванное из самых глубин искалеченного сознания. Джекс говорил о своей стратегии выживания — о том самом «прагматичном подходе», который едва не стёр его изнутри. Помни не ответила, боясь спугнуть эту откровенность. В следующий миг она почувствовала движение. Руки, до этого безвольно лежавшие по бокам, медленно, почти нерешительно поднялись и легли ей на спину. Прикосновение было таким осторожным и неуверенным, что у Помни перехватило дыхание. Это было не похоже на Джекса. Совсем. А потом его пальцы вцепились в ткань её шутовского костюма, будто он опасался, что та исчезнет в вихре пикселей, как и всё остальное в виртуальном мире. — Но я опоздал, — его признание вышло почти беззвучным. — Я строил стену, но не заметил, как ты уже оказалась внутри. По спине Помни пробежали мурашки. Она поняла, что его срыв и распад начался не из-за страха рассеяться, а из-за страха привязаться. Джекс чуть отстранился, но рук с её спины не убрал. Помни рискнула поднять голову и посмотреть на него. Его вечная ухмылка отсутствовала. Без неё лицо Джекса выглядело чужим, обнажённым и бесконечно уставшим. Он избегал её взгляда, глядя куда-то в сторону. — Я ненавижу, как ты злишься на мои шутки. Ненавижу, как ты ищешь смысл там, где его нет. Ненавижу, как ты смотришь на весь этот абсурд широко раскрытыми глазами, будто ещё веришь во что-то, — Джекс бормотал, и слова лились из него неконтролируемым, горячим потоком, полным горечи. — Я ненавижу всё это в тебе, потому что оно заставляет меня что-то чувствовать. Его признание повисло в воздухе, тяжёлое и обжигающее. Сердце Помни сжалось от осознания. Она поняла, что он перечислял не её «недостатки», а описывал всё то, что сам давно в себе похоронил: надежду, искренность, способность злиться и искать смысл. Всё то, что она, сама того не зная, заставила его вспомнить. — Это так глупо, — сказал Джекс и медленно опустил голову. — Так невыносимо по-человечески. Бояться любить, когда ты уже любишь так, что это тебя убивает. Последняя фраза ударила Помни, как разряд тока. Любовь? Здесь? От него? Это казалось таким неуместным, таким невозможным, и в то же время оно было единственным, что объясняло всё: его жестокость, страх, отчаянную самоизоляцию и сегодняшний срыв. Помни ничего не ответила. Слов больше не осталось. Она просто снова прижалась к нему, увереннее и крепче обнимая в ответ, уткнувшись носом в его комбинезон. По телу Джекса прошла едва заметная дрожь, но уже не похожая на отголосок распада. Это было что-то совсем другое. Что-то живое. Человеческое. И в этот момент Помни поняла, что, возможно, даже в таком безнадёжном месте имелось что-то, ради чего стоило держаться и не рассыпаться на пиксели. Цифровой мир вокруг неё перестал быть просто набором хаотичных правил и бессмысленных приключений. Он обрёл центр тяжести. И этот центр — живой, тёплый, бесконечно уязвимый — сейчас дрожал в её руках, позволяя просто быть рядом. А остальное было уже совсем не важно.