Портрет

      Едва переступив порог атриума, Драко понял — пришёл слишком рано. Он ждал людей, но не такого столпотворения. Всего лишь без пяти час, а сводчатый зал уже забит под потолок. На мгновение он замер от неожиданности, натянул капюшон чёрной толстовки ещё ниже, почти на переносицу, и поплыл вдоль стены, к дальним нишам, где темно и тихо.       Остановился, огляделся украдкой, будто боялся встретить знакомый взгляд. Достал приглашение — мятое, потрёпанное, заклеенное в трёх местах простым скотчем. Бархатная бумага графитового цвета, золотые буквы, оттиснутые слишком ровно, слишком идеально. Словно кто-то специально старался, чтобы подчеркнуть нелепость всего этого. Взгляд Драко упал на время: 13:30. Ещё целых тридцать пять минут.       Он тихо хмыкнул и посмотрел туда, где всё должно было начаться. На фонтан Магического Братства, усыпанный свечами, на белые лилии, разложенные с неестественной аккуратностью. Всё это выглядело как плохая постановка. Несмешной спектакль, который он теперь вынужден наблюдать. И почему-то так тянуло смотреть именно туда — на эту вычурную, страшную нелепость.       Ему хотелось смеяться. Или закурить.       Рука сама потянулась к заднему карману, но он одёрнул её — здесь нельзя. Стиснул ледяные пальцы, пытаясь вернуть в них хоть каплю тепла, прислонился спиной к холодной стене и растворился в тени.       Его не замечали. Никто не смотрел в тот тёмный угол, где он стоял. Люди болтали, смеялись тихо, будто стесняясь собственных голосов, кто-то бесцельно бродил между колонн, кивая направо и налево. Драко следил за ними, и они казались ему косяком рыб — безликим, движимым невидимым течением.       Он чувствовал, как волнами накатывает усталость — тяжёлая, глубокая. Хотелось спать. Просто закрыть глаза и забыться.       Портал из Франции, спешка, враньё Астории… Всё это было изматывающей гонкой.       Он закрыл глаза, и на секунду всё исчезло: запах воска, давящая тяжесть сводов. Осталась только усталость, густая, как смола. За веками танцевали огоньки свечей, а в ушах стоял навязчивый гул голосов, сливавшихся в один сплошной, бессмысленный шум.       В противоположном углу атриума кто-то громко рассмеялся — резко, истерично. Драко вздрогнул и открыл глаза. Смех оборвался так же внезапно, словно его владельцу заткнули рот. Зал охватила тишина: тяжёлая, звенящая пауза, которую все старательно игнорировали. Напряжённые улыбки, скользящие взгляды, будто люди боялись задержать их друг на друге слишком долго.       Там, где прозвучал смех, началась суета — кого-то пытались вывести. Драко не всматривался. Он провёл языком по пересохшим губам, чувствуя горьковатый привкус кофе, выпитого утром второпях.       Астория. Её лёгкая, почти невесомая улыбка, слова на прощание: «Всё в порядке, Драко. Просто иди». Ложь, упакованная в шёлк и добрые намерения, а в серо-голубых глазах — злобное превосходство. Она победила. Выиграла в этой нелепой битве. Загнала Драко Малфоя в позолоченный капкан. И каждым своим жестом будто говорила: ну же, иди и посмотри на свою любовь в последний раз, а потом возвращайся. Как глупому псу приказала, и взмахнула рукой, мол, проваливай.       Он сглотнул ком в горле и снова закрыл глаза. Да, он пошёл. Даже не пошёл — помчался. Сломя голову через океан и блядские запреты на появление в Англии. Как тот самый пёс, послушный и пристыженный. Чтобы действительно «посмотреть в последний раз». Чтобы поставить жирную точку в истории, которая и так давно рассыпалась в прах.       Внезапно гул стих окончательно. Движение в центре атриума замерло, и «косяк рыб» разом повернулся в одну сторону — к позолоченному фонтану Братства. Драко вытянул шею. Сердце упало и замерло где-то в районе желудка, превратившись в ледяной ком.       На пьедестале перед фонтаном беззвучно возникла невысокая, худая фигура в чёрном, отливающем синевой, платье.       Гермиона Грейнджер стояла перед толпой — холодная и невозмутимая, как надгробный памятник. Её бледное лицо было бесстрастно. Лишь тёмные и пронзительные глаза медленно скользили по залу. Она словно искала что-то или кого-то. И этот взгляд — горячий, как адское пламя, — задержался на тёмном углу. На нём. Драко не отвернулся.       Они сверлили друг друга глазами, пока Гермиона не кивнула едва заметно. Не в знак приветствия. Не в знак одобрения. Это был приказ. Приказ оставаться на месте. Приказ наблюдать. Не высовываться из своего тёмного угла. Словно он был жалкой, уродливой крысой.       Грейнджер взмахнула палочкой. Зазвучала музыка — торжественная, напыщенная. И все взгляды устремились к тяжёлым, массивным дверям. На пороге, залитая светом сотен свечей, стояла она.       Джинни Поттер.       В изысканном платье, с идеально уложенными волосами. Держала портрет.       Его портрет. Совершенный, невозможный, чужой.       И в этот миг Драко понял истинную причину, по которой Астория так легко отпустила его сюда.       Это была не насмешка. Это была казнь.       Драко шумно сглотнул. Вытащил сигарету и трясущимися руками всё пытался её поджечь. Кто-то рядом оглянулся и презрительно цокнул, но промолчал. Драко было плевать. Ему нужно было срочно закурить. Вот прямо сейчас, сию же секунду. Потому что в противоположной стороне атриума — Джинни Поттер в чёрном приталенном платье — вдова, держала портрет Гарри и что-то говорила людям с пьедестала.       Что-то, что Драко не слышал. Или не хотел слышать. Он пялился на портрет, как на боггарта, и не мог узнать черты лица. Будто это кто-то другой. Не Гарри Поттер. Не тот, кого Драко любил до безумия все свои школьные годы, не тот, кого целовал в закоулках подземелья, не тот, кому обещал небо и землю, не тот, с кем мог брать звёзды руками.       Зажигалка выскользнула из холодных пальцев, звякнула о каменный пол. Он не стал её поднимать. Просто стоял и смотрел, как Джинни говорит что-то тихим, ровным голосом. Её слова тонули в торжественной музыке, доносились обрывками, лишёнными смысла.       «…герой…» «…вечная память…» «…любовь всей моей жизни…»       Ложь. Вся — от первого до последнего слова. Выученная, отрепетированная ложь. Джинни говорила это с тем же выражением лица, с каким читала когда-то заклинания на уроках в Хогвартсе — механически, правильно, без единой искры.       Она держала портрет так, будто это был не образ мёртвого мужа, а трофей. Доказательство своей победы. Смотрите, мол, какая я несчастная, какая я верная. А в глазах — пустота. Та же самая пустота, что была в её глазах в тот день, когда она застала их с Гарри в совятне на шестом курсе. Не кричала, не плакала. Просто стояла и смотрела. А потом развернулась и ушла. И Гарри, бледный, дрожащий, прошептал: «Всё кончено, Драко. Она расскажет всем».       Но не рассказала. Никому. Она выбрала другую месть — тихую, изощрённую. Превратила его любовь в грязный секрет, в постыдную тайну, а теперь, годы спустя, выставила его мёртвого на всеобщее обозрение, как последний, решающий аргумент в их тяжбе.       Музыка смолкла. Гермиона что-то сказала Джинни, и та кивнула, её пальцы сжались на раме портрета так, что костяшки побелели. Она сделала шаг вперёд, к краю пьедестала. И вдруг её взгляд, скользящий, рассеянный, наткнулся на его тёмный угол.       Она увидела его.       Не было ни удивления, ни злобы. Ничего. Только лёгкая, едва заметная усмешка в уголках губ. Прямо как у Астории. Та же смесь жалости и торжества. Она знала, что он придёт. Они обе знали.       Джинни медленно, почти томно, подняла руку с портретом чуть выше, словно показывая его именно ему. Смотри, мол. Смотри, что я отняла у тебя. И что ты так и не смог вернуть.       Внутри у Драко что-то оборвалось. Горячая, густая волна ненависти подкатила к горлу, сдавила виски. Он оттолкнулся от стены, собираясь шагнуть вперёд, выйти из тени, заставить её посмотреть на него по-настоящему.       Но тяжёлая, холодная рука легла ему на плечо, пригвоздив к месту.       Он резко обернулся.       Рядом, сливаясь с мраком ниши, стоял Теодор Нотт. Бледное, осунувшееся лицо, но глаза — те же: холодные, пронзительные, без единой искры тепла.       — Не смей, — тихо прошипел он. Его пальцы впились в плечо Драко почти больно. — Вы опозорились достаточно.       Драко попытался вырваться, но хватка бывшего друга была железной.       — Отстань, — хрипло выдохнул он.       — Ты здесь по её милости, — голос Тео был тихим, но каждое слово било по нервам, как плеть. — Уизли. Она позволила тебе прийти. Чтобы ты видел. Чтобы ты понял. Не вздумай портить ей этот праздник.       Праздник. Похороны его любви — и Нотт называл это праздником.       — Она… — Драко попытался найти слова, но в голове был только белый шум.       — Она вдова героя, — отчеканил Теодор. — А ты — никто. Бывший Пожиратель. Сиди в своём углу и будь благодарен, что тебя вообще сюда пустили.       Рука друга сжала его плечо в последний раз и отпустила. Тео вышел из тени, его высокая фигура растворилась в толпе.       Драко остался стоять, прислонившись лбом к ледяному камню стены. Он снова закрыл глаза. Музыка заиграла вновь, ещё громче, ещё напыщеннее. Он больше не смотрел на Джинни. Не смотрел на портрет.       Он слушал. Слушал, как аплодирует толпа. Слушал, как фальшиво звучат эти аплодисменты, как они затихают, будто люди и сами стесняются своего притворного уважения.       И сквозь этот гул ему почудился другой звук — тихий, едва уловимый смех. То ли Джинни. То ли Астории. То ли его собственный, застрявший где-то глубоко внутри.       Он так и не закурил. Просто стоял, вжавшись в стену, пока зал не начал пустеть. Пока последние «соболезнующие» не потянулись к выходу, бросая на него украдкой любопытные взгляды.       И только тогда он оттолкнулся от стены, подобрал зажигалку и пошёл прочь — не оглядываясь, не поднимая глаз, чувствуя на спине тяжёлый, неотрывный взгляд Гермионы Грейнджер.       Она наблюдала за ним до самого конца. Как и обещала.       Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, едкий и влажный. Он глотнул его, как тонущий, но чуть не подавился. Лёгкие были сжаты, словно тисками. Шагнул в сторону от главных ворот, в узкий переулок, где уже сгущались сумерки. Прислонился лбом к шершавой кирпичной стене, и наконец тело предательски дрогнуло — тихой, беззвучной дрожью.       Взгляд упал на зажигалку, всё ещё сжатую в руке. Холодный металл отдавал теплом его ладони. Закурил наконец. Первая затяжка обожгла лёгкие, вторая притупила остроту боли, превратив её в тупое, ноющее пятно где-то под рёбрами.       Из-за угла вышел мужчина в тёмно-синей мантии. Он бросил на Драко беглый, ничего не выражающий взгляд и пошёл дальше. В это же время загорелись уличные фонари. Один за другим. Тихо, методично. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Свет вспыхивал, и тени на стенах начинали шевелиться, сходились, будто пытались придушить Драко.       Сбоку послышались шаги — медленные, размеренные. Он не обернулся, бросил фильтр в лужу. Уставился в граффити на кирпичной стене напротив. И, разумеется, узнал походку.       — Ну что? Понравилось шоу? — голос был глухим, нарочито грубым, но в нём слышалось не злорадство, а усталая, выжженная дотла горечь.       Драко медленно выпрямился и повернулся. Рон Уизли стоял в нескольких шагах, прислонившись плечом к стене. Его рыжие волосы казались тусклыми в оранжевом свете, лицо осунувшееся, старше своих лет. В руках он вертел смятую пачку дешёвых магловских сигарет.       — Уизли, — хрипло выдохнул Драко.       Рон молча протянул пачку. Драко, не глядя, вытащил сигарету. Рон щёлкнул зажигалкой. Пламя дрожало на ветру, отражалось в радужках их глаз. Они закурили одновременно, затягиваясь так глубоко, будто это был не никотин, а глоток воздуха после долгого удушья.       Минуту они молча стояли, выпуская дым в наступающую ночь. Он смешивался с паром от дыхания, растворялся в холоде.       — Она не приходила к нему в последний месяц, — внезапно, срывающимся голосом, произнёс Рон, глядя куда-то поверх головы Драко. — Говорила, не может видеть, как он… угасает. Говорила, что это слишком больно.       Драко молчал, чувствуя, как горький дым разъедает горло.       — А он всё спрашивал, — Рон с силой затянулся, и голос его сорвался в хрипоту. — В бреду. Всё время спрашивал: «Он придёт? Он придёт?». А мы не знали, кого он имеет в виду. Думали, Сириуса, может… Или Дамблдора, чёрт его знает. — Рон коротко, безрадостно хмыкнул. — А это был ты. До самого конца. Он звал тебя.       Драко закрыл глаза.       — Она не позволила бы мне прийти, — наконец выдавил он. Голос звучал чужим, сплющенным. И даже сам не знал, кого имел в виду под «она»: Асторию или Джинни?       — Знаю, — бросил Рон. — Гермиона… Она всё устроила. Приглашение. Всё. Сказала, что он бы этого хотел. — Он швырнул окурок на мостовую, раздавил его каблуком. — А Джинни… Она даже не спорила. Просто улыбнулась. Эта её… стеклянная улыбка.       Он посмотрел прямо на Драко, и в его глазах впервые за все эти годы не было ненависти. Была лишь пустота, зеркально отражающая его собственную.       — Она его добивала, — тихо сказал Рон. — Все эти годы. А этот цирк… это просто последний гвоздь. В его гроб. И в твой. Блестяще сыгранная партия. Даже я сперва не понял… Она ведь шахматы всегда ненавидела.       Драко ничего не ответил.       Рон оттолкнулся от стены.       — Вали отсюда, Малфой. И… — он запнулся, отвернулся. — И постарайся не сдохнуть. Ему бы это не понравилось.       Сердце Драко сжалось в ледяной ком.       — Рон, — имя сорвалось с губ хриплым, чужим шёпотом. — Отдайте мне этот портрет.       Уизли застыл, но не повернулся. Вздохнул и закрыл лицо руками, словно больше не мог выдерживать всё это, словно пытался стереть усталость и эту странную, неуместную откровенность. А потом слегка кивнул и зашагал прочь.       Драко остался один. Докурил сигарету до самого фильтра, чувствуя, как пепел обжигает пальцы.       Посмотрел на тёмное, налитое свинцом небо над головой. Ни одной звезды. Только тяжёлые, низкие тучи.       Когда-то он обещал Гарри, что они смогут собирать звёзды руками. Но, оказалось, это были вовсе не звёзды. То был лишь мёртвый пепел.