Ты лишь практика.

Они перестали разговаривать вообще. Никому не было от этого лучше ни одному, ни второму, но чувства вины и разочарования построили между ними стену по ощущениям шириной в километры. Глупые, наполненные сарказмом и не смешными шутками разговоры по вечерам превратились в переглядки.  Джон был держался в образе горделивого, умного и непоколебимого Серафима, но на душе было не спокойно, он боялся за сохранность Лололошки и вытекая из этого факта, за свою сохранность. Он чувствовал вину, то что не чувствовал со времен смерти сестры и месте с этим горечь. Ло в свою очередь испытывал знакомое чувство опустошенности, будто тебя, счастливого вмиг лишили эмоций. И ты не способен выдавить из себя хоть подобие улыбки, смеха, чего то позитивного, в душе плотно засели разочарование, раздражение и усталость. В этот раз накатившие по полной. Он прекратил пить препараты, стал снова подолгу игнорировать друзей ссылаясь на занятость на работе, продолжал ходить к специалисту, но ничего толкового не говорил, ни о ухудшении состояния, ни о возвращении к тяжким мыслям.

***

С другими Ло вел себя как обычно, непринужденно, спокойно и даже весело, но этот образ разбивался о стены старой квартиры, и вот перед Джоном снова уставший человек. Волосы начали чаще спутываться и выпадать, и он отрезал их чтобы с ними было меньше проблем. Это не могло не порадовать начальство, ведь теперь: "Вы выглядите более презентабельно, мистер Дейвисон". Ну бред не иначе! Какие же они все слепые! Серафим просто умирал от негодования и раздражения, ну неужели они не видят очевидного?! Или может просто думают что это не их дело?  Но раздражение накрыло не одного только Джона. Лололошка стал ненавидеть эту чертову работу с еще большим остервенением, эти ранние подъемы, эти "дружелюбные" коллеги, которые на самом деле просто обожают перемывать друг другу кости, эта усталость появляющаяся тогда когда он попросту еще даже не встал! Но после рабочего дня, на смену безудержному раздражению, приходит пустота, апатия и бессонница. Так что ему только и оставалось прокручивать какие то неприятные моменты из жизни, да варианты как бы ему следовало ответить или что стоило сделать. И так каждый день, каждое мгновение. С ума сойти можно.

***

Раннее утро сегодня было прекрасным, с деревьев падали капельки прошедшего дождика, людей на улице еще не было, только бедные работяги переодически выходили из подъездов и принюхиваясь морщились от едкого запаха сигарет, ища источник запаха натыкались на Лололошку стоящего на балконе, с нелепой, обьчекрыженной прической и отсутствующим выражением лица. Окидывая его недовольным взглядом они продолжали свой путь на работу, а он оставался на этом проклятом балконе. Мыслей сегодня было много и мало одновременно, они не друг о друга, не толкались пытаясь завоевать внимание их измученного человека. Сегодня они шли мирно и он был рад что хотя бы сейчас, в этот последний день, он не будет страдать. Никогда не будет.

***

Утро было теплым, даже жарким, но в тихой и темной квартире было так же холодно как и зимой. Теперь так было всегда так что Джон не заподозрил ничего странного или плохого, теперь плохо было всегда, но ему все ровно надо было найти Ло, для собственного спокойствия. Первой он проверил спальню, украдкой постучавшись он зашел во внутрь. Дверь на балкон была открыта, оттуда все еще чувствовался запах тлеющих сигарет, на полу лежали вырваные листочки и стикеры, подняв один из них он не смог разобрать что на нем написано, все было перечеркнуто и чуть ли не залито чернилами. Он положил его на стол и продолжил рассматривать комнату, в углу стоял незаконченный портрет накрытый покрывалом, который Ло никогда ему не показывал, говорил что хочет сделать подарок. Кровать была расправлена, на столе виднелись сырые следи и чернила, рядом валялись несколько сломанных ручек. Это было не характерно для Лололошки, что то явно произошло. Следующей на очереди была ванная, он так же деликатно постучал и прислушался, там был слышен шум воды, с плеч упал груз. Но почему же он не отвечает? Да они особо не разговаривают в последнее время, но это же не повод для тотального игнора, он все таки до сих пор является его хранителем, как ни крути. — Лололошка, ты тут? — Он еще раз постучался и прислушался. В ответ лишь тишина и звук крана. Он раздраженно вздохнул и хитро улыбнулся. — Если не ответишь я зайду, чтобы удостоверится что ты тут! — В ответ тишина, он заметно напрягся, но продолжал все так же насмешливо. — 1… 2… 3..! Ну раз уж вы настаиваете, дорогой Лололошка! — Серафим зашел. Вода в кране бесполезно утекала, ванная была закрыта шторой, Джон нахмурился и выключил воду, бубня про то что потом Ло не найдет чем оплатить такие большие счета.  В щелку между стеной и шторой мелькала макушка Лололошки, Харрис предположил что он заснул и зачем то посмотрел по сторонам, — Ло, ты спишь что ли? Это опасно ты мог бы и захлебнуться! — Ответа не последовало и это вывело Серафима из равновесия. — Да хватит меня игнорировать! Я не хочу чтобы мы оставшееся время бегали друг от друга! Это знаешь ли… — Он одернул штору и замолчал.  Несколько секунд шока перешли в минуты. Он опустился на колени рядом с ванной наполненной водой розовато-красноватого оттенка. На бортике лежал нож, а на стене прикреплен стикер с надписью "Прости, Джон. Это все слишком сложно для меня" и глупый смайлик, потекший из за попавшей на него влаги. Серафим растерянно смотрел перед собой, нет… Нет, этого просто не может быть. В этот раз пытаться спасти четно, он действовал наверняка. В теплой воде кровь вытекает быстрее.  Джон взял его покалеченную руку, так же что и в прошлый раз, а второй коснулся его щеки и аккуратно развернул лицо в свою сторону. Лицо было умиротворенным, веки закрыты, было ощущение будто он просто спит и вот вот проснется с наездами. Джон рассматривал его лицо и только сейчас понял как оказывается он похудел. Лицо осунулось, ребра были выделены как никогда сильнее, плечи стали более острыми.  В глазах Серафима появились надоедливые слезы, он отпустил его лицо и прикрыл рану второй рукой. Слезы предательски полились прозрачными дорожками по щекам, он так давно не плакал, не скорбно по чей то смерти. Последний раз был на прощании с дорогой сестрой, а теперь… С дорогим смертным. Держаться больше не было никакого смысла. Он прижался к его ладони, стыд и отчаяние поглотили его и он задыхался. Но рыдания долго не продолжились, полчаса и в нем ни осталось ни капли влаги. Он сидел рядом уже не держа смертника за руку, накрыл его тело крылом, которое сразу пропиталось разбавленной кровью. Рука которая была в крови пачкала одеяния, но разве сейчас это важно? Серафим сидел прижав ноги к груди и обхватив их руками смотрел в стену, он знал что за ним скоро пожалуют, и ждал. Он не знал сколько времени прошло, может час? Или десять? Было безразлично, но вот он услышал два хлопка и закрыл глаза. — Джон Харрис. Нам пора Джон поднялся и сложил крылья, посмотрев на мертвеца она взлохматил его слипшиеся волосы. — Ладно, с короткими тоже не плохо, признаю. — И горько улыбнувшись он позволил связать свои руки веревкой которая была, будто соткана из света и слегка обжигала. Они покинули старую квартиру и Джон с замиранием сердца ждал своей участи.

***

Все было как в тумане, он шел под шокирующие взгляды ангелов, детей и взрослых, под их крики, под крики тех кто его знал, кто им восхищался. Нет, он их не винил ни в коем случае. Что они еще могут чувствовать к "предателю", "не справившемуся" Серафиму? Они вели его куда то, он не знал куда, знал зачем, знал что будет больно и знал что будет страшно. Дальше он ничего не помнит, очнулся он посреди огромного помещения, оно достаточно контрастирует с нашим представлением о Рае, о "Светлом" царстве Божьем. Тут темно, холод пробирает до костей и безумно страшно. Страшно не только от мрачной атмосферы, а от знания, знания того что происходит и будет происходить. Вокруг была оглушающая тишина, только иногда с зрительских мест слышались перешептывания. — Харрис. — Голос прокатился по всему помещению, откликался в душе, сердце, мозгу и разливался по телу неприятным ощущением силы и угрозы. — Точнее Джон. Казни Серафимов проходят болезненно и специально долго: сначала их лишают Ангельского имени, глаз, затем крыльев и головы, чтобы те раскаялись, но Джон думал иначе. Кому вообще нужно раскаяние? Особенно в том в чем Ангел не виноват. — Ты, больной неверием. Пытался обмануть и обмануться, добраться до вершин. Но ничто не уйдет от всевидящего глаза Бога. — Голос стих, снова наступила тишина. Он стоял посреди мрачного зала Ангельского суда. Он не видел никого лишившись глаз, пустые глазницы закрывала пропитавшаяся кровью повязка, кровь стекала по щекам, словно слезы, он не видел, но чувствовал нутром их осуждающие, испуганные и даже насмешливые взгляды. ВЫ НЕ ЛУЧШЕ МЕНЯ. НИКТО, НИКТО НЕ ЛУЧШЕ. Как бы казни не проходили жестоко, в них было что то прекрасное и завораживающее, пугающее. Жертва была прикована со всех сторон, ноги окутаны кандалами, руки прикованы друг к другу цепями, крылья расправленные в разные стороны так же скованны цепями врезающимися в них, которые уходят далеко в темноту зала и закреплены на стенах, на шее тоже закреплен "ошейник" цепь от него уходила вперед. Над падшим в воздухе висели три изысканных гильотины, две над крыльями и одна над головой. Те что над крыльями обычно пускали первой. — Ты лишился имени своего ведь грехом его запятнал, глаз чтобы света Божьего не видеть больше… И лишишься крыльев, как величия своего над смертными, да головы своей грешной, чтобы больше помыслов греховных в ней не было. — Это звучало как приговор. Хотя он это и был. Две гильотины над ним загорелись божественным светом и со свистом полетели вниз оставляя от блестящих, прекрасных белоснежных крыльев, кровавые, уродливые обрубки. Падший взвыл от боли и расхохотался, боль была не выносимой. А голос все продолжал. — Но Господь наш всемогущий, милостив. Даже к таким как ты. И дает вам право на последние слова — Он сказал эти слова с такой благоговейностью и лаской, что Джону захотелось вырвать. Над головой светом залилась последняя гильотина. Джон долго молчал, но через пару минут, расхохотался. — Господь Бог наш всемилостивый! Сгори в АДУ с чертями что сбежать от тебя сумели! — Цепь что была на его шее потянула его впереди он упал на колени, гильотина вспыхнула огнем и отсекла ему голову.Цепь что была на шее звякнула и упала, а после нее с гулким стуком упало и тело падшего ангела. По залу прошелся шепот когда в зал зашли двое не известных в черных балахонах. Это была ангелы? Наверняка. Но никто не мог сосчитать их крыльев, никто не мог оценить их цвет и чистоту, но они были… Прекрасные лики спрятаны, а фигуры не излучают света божьего. Они забрали тело падшего и так же тихо ушли, сопровождаемые сотнями взглядов. Неужели это сами посланники, ангелы смерти? Все может быть… Но никто не знает наверняка, это только Богу и известно.

***

В самом начале этой истории я рассказывала вам как ощущают себя люди, ангелы в забвении. Точнее что они ничего не чувствуют… Но должна признаться, что слегка слукавила. Потерянные души чувствуют души других заблудших и даже чувствуют что были знакомы, были семьей, друзьями или любовниками. Поэтому в забвении чаще всего заблудшие неосознанно бродят группами или парами. И так получилось, что теперь по забвению бродят две потерянные души, падший ангел, да сломанный человек и никак от друг друга не отлипнут.