kyseenalainen

Пол грохочет, тёмная чёлка дребезжит. Девяносто два. Девяносто семь. Сто четыре. Опасность невесома — они в открытом космосе. На горизонте событий: любое знание, любая оплошность, любое опасение — деформируют свою логику под аномалией времени и теряют способность означать. Шестьдесят три. — Ха, это чё, чёрная дыра? — Прости, немного мимо красного моря. — У Осаму глаза нараспашку, руки в бессознании на управлении. Где-то через десяток километров происходит закат водородной жизни. Пятьдесят пять. Нажать кнопку, выдернуть люк, дать тяжёлому телу волю — навязчивая мысль. — Пятьдесят один. Ты держал стабильные девяносто, что произошло? — Чуя клонит голову в направлении счётчика. Что он показывает: пульс? Меру выживаемости в этой зоне? Метеоритовы пробки? Необученный сингулярности пилот в стыдливо неопределённом состоянии на космическом, комически огромном борту — всё это можно во сне, а профанному мозгу по пути во внепространственную могилу грезится автомобильный спидометр. Хорошо, что он здесь просто наблюдателем, мятым облезшим блоком на заправке; плохо, что это неосознаваемо в момент торможения перед горизонтом событий. Во времени образуются вмятины, на руках — ссадины, лечащиеся пробуждением. Что, возможно сломать пальцы о сингулярность? Неразличимое возбуждение материи — и ты понимаешь, что последние мгновения бессознательно проваливался в предсонные мысли. Разрываешь дрёмную массу заново, падаешь. Лейтмотив сна: определённо квантового обратного пути нет. Так, бессознательной теорией, блуждающей по безграничию сознания, по сну распространяются химические реакции: гудками мобильного телефона, по которому усталым голосом сообщают о взрыве у жилой крыши. Эта химия отзывается яркими вспышками дежавю после пробуждения. Но остаётся думать только в этом ключе: руки не слушаются, цифры на счётчике снова набирают обороты, релятивистски переваливают тысячи, сотни тысяч… Сон хочет проверить, возможно ли разогнаться сверхбрадионом. Не получается придумать лишнего. Впереди — реалистичный, как сумасброд, вымысел мозга в глубокой фазе. Чужая размытая фигура шевелится где-то на периферии: — Что, — гипнотизируется происходящим, — не передумал? Чуя спрашивается сонтезировано, отсутствующе, пусто. У Осаму получается еле ощутимо программировать желаемое в чужих словах, но руки — деревянные. Дисплей горит рябью, кожа уже практически испаряется, но боль где-то в фантоме, осознание пульсирует в виске. Он не отвечает Чуе, потому что Чуя — выдуманный и поддельный. Стоит подумать в нужном направлении и его присутствие исчезнет. По телу проходит непривычная судорога, нереалистично долго от головы до конечностей тащится холод. Что-то животное, человеческое, призрачное — хотел бы он знать наверняка, но перед глазами руки, размыто вросшие в металл. Он в курсе, что должно быть дальше. Формула классической физической смерти — это просто. Жаль, Чуя больше не предлагает остановиться, прогуляться по горизонту событий. Тень близкого человека молчит, позволяет довести пленительный сюжет до конца, но никак не довести всемирную волновую до абсурдного коллапса — туда, где будет определена их болезненная смерть под действием гравитации, под чьим-то присмотром после конца всего. Возможно, Чуя говорит за всю физику вселенной, либо из недр физического форума. Увы, видимо, будет больно. Сну не получается придумать насколько. Гравитация: геометрия или сила. Узнает через считанные секунды.