Виноват

– Что ты будешь делать, если я завтра рассеюсь? – вопрос, на который у него на самом деле не было ответа. Он ударил внезапно, бесшумно, как нож, которым полоснули по внутренностям. Сначала казалось, что голос её прозвучал тихо, почти неуверенно, но в этой тишине скрывалась оглушительная сила. Он отозвался эхом в голове Джекса, разрастаясь, превращаясь в гул, который невозможно было заглушить. Он стоял к ней спиной. Это было его временное укрытие, его последняя возможность оттянуть момент. Пока он не повернулся, пока не встретил её взгляд, у него оставалось несколько секунд иллюзорной свободы. Но время, как всегда, оказалось слишком коротким. Проморгавшись, он попытался найти ответ. Первое, что всплыло в голове, оказалось не то что неприятным - оно было отталкивающим, мерзким. Но именно это и нужно было. Он должен был ранить, оттолкнуть, заставить её держаться подальше. Только так можно было выжить - или хотя бы сделать вид, что выживешь. – Переживу, – холодно произнёс он, разворачиваясь. Зрачки его расширились, взгляд потемнел. – А потом, наверное, забуду о тебе, – добавил он, чуть склонив голову к плечу, будто обесценивая её одним жестом. Он знал, что эти слова будут резать её. Знал и хотел этого. Пусть видят в нём злодея, пусть считают врагом. Это лучше, чем снова чувствовать вину за чью-то смерть. Ещё одного раза он бы не вынес. Он уже провалился однажды, когда позволил Помни подойти слишком близко, слишком довериться. А потом Рагата напомнила, кто он на самом деле и что тащит за плечами. – Ладно... – голос Помни дрогнул, словно где-то глубоко внутри неё сломалась тонкая струна. Она вся дрожала - руки, плечи, губы. Но в этом не было страха перед Джексом. Это было что-то другое, непостижимое. И именно это тревожило. – Ладно, – повторила она, отворачиваясь, будто закрываясь от него окончательно. Джекс слышал, как пистолет дрожит в её руках, слышал её прерывистое дыхание. Всё было неправильно. Его слова должны были ранить, да - но не так. Реакция была иной, пугающей, словно он выпустил на волю что-то, чего не мог контролировать. – Блин... – он выдохнул, шагнув вперёд. – Ты совсем шуто... Выстрел. Грохот был сильнее, чем любой другой за весь день. Казалось, он расколол пространство пополам. Джекса пробила дрожь, будто холодные иглы пробежали по позвоночнику. Перед ним, на полу, лежала Помни. Её пластиковая голова была раздроблена, осколки блестели, как куски стекла, а в руках всё ещё крепко зажат пистолет. Через несколько секунд над ней появилось три серых сердечка и вместе с ними она исчезла. Растворилась, словно никогда не существовала. Она выстрелила сама себе в голову. И все знали, кто виноват. Все. Но сильнее всех это знал сам Джекс. Пистолет был не в его руках. Он не нажимал на курок. Но именно он убил её. Он создал каждую предпосылку, каждое слово, каждую рану, которая подтолкнула её к этому. Она лишь стала орудием его собственных рук. Внутри что-то сжалось, опрокинулось. Словно пустота схватила его и тянула вниз. Хотелось вырвать, выплюнуть самого себя наружу, смыть изнутри липкую вину. Но ничего не помогало. Его рвало не физически, а душой. Через мгновение появился Кейн. Холодный, равнодушный. – Поздравляю с победой, – бросил он с какой-то издевкой. – А мне нужно собираться, и тебе советую на церемонию. Думаю эта победа даст тебе преимущество. И исчез, так же быстро, как и появился. А Джекс остался. На полу. Там, где только что лежала мёртвая Помни. Он снова чувствовал, как пустота укутывает его с головой. Казалось, если он хотя бы на секунду ослабнет, если позволит себе упасть, то уже не встанет. Дорога назад закроется, и он навсегда останется на той стороне, где нет прощения. Вечер пришёл слишком быстро. Казалось, мир специально ускорял время, лишая его возможности осознать случившееся. Церемония лучшего персонажа. Все собрались, и Джекс оказался среди них, даже не понимая как. Он сидел, но внутри будто парил над бездной. Его взгляд метался по залу, ища знакомую шапку шута. Где она? Почему её нет? Почему всё так холодно и пусто без неё? Каждый раз, когда он понимал, что не находит её глазами, сердце сжималось, будто в груди ставили капкан. Паника накатывала волнами, накрывала с головой, а остальные сидели спокойно, слушали речь Кейна, как будто ничего не произошло. Сердце билось слишком быстро. Руки дрожали. Казалось, если он останется здесь ещё минуту, его разорвёт на части. Он вскочил, не слушая никого, и почти побежал в ванную. Перед зеркалом он впервые за долгое время испугался по-настоящему. Отражение не складывалось. Лицо плыло, расплывалось, разламывалось на части. Он боялся увидеть то, что боялся больше всего - лаги, сбои в собственном теле, намёки на то, что он сам трескается изнутри. Когда же зрение всё-таки сфокусировалось, он увидел её. Помни. Она стояла прямо за его спиной. Измученная, усталая, с глазами, которые смотрели прямо в душу. Никаких слов. Только взгляд. Нервно сглотнув, Джекс резко обернулся. Но её не было. Ни за спиной, ни где-то рядом. Её не было и на церемонии. В горле застрял ком, к горлу подступала тошнота. Зеркало отражало лишь его и в то же время будто отражало всё, чего он не хотел видеть. Он сделал глубокий вдох. Выдох. Натянул на лицо привычную маску. Вернулся в зал. Но внутри продолжало жечь. Слова, сказанные тогда. Каждое из них. Он пытался себя оправдать, повторял, что так будет лучше. Что так безопаснее. Что иначе всё закончилось бы ещё хуже. Но он знал. Он понимал, что лгал самому себе. И вернуть время назад было невозможно. На этот раз он действительно перегнул палку. Настолько сильно, что границы не просто треснули - они разломались. Может быть, тот выстрел был всего лишь завуалированным треском этой грани. Теперь казалось, что прямо сейчас внутри Джекса трещит что-то важное. Тонкие линии расходятся по его душе, как по стеклу, которое вот-вот расколется окончательно. И если оно сломается - то уже навсегда. После церемонии он так и не смог найти в себе силы хотя бы улыбнуться кому-то или обменяться пустыми фразами, которые обычно сыпались из него легко и бездумно. Внутри всё сжалось, будто после долгого, затянувшегося падения. Тело двигалось автоматически, но мысли вязли в густом, чёрном тумане. Джекс ушёл раньше всех - шаги звучали гулко и чуждо, будто не его. Коридор, освещённый холодным светом ламп, казался бесконечным. Он почти не смотрел по сторонам, но перед тем как дойти до своей комнаты, взгляд сам по себе зацепился за дверь Помни. Деревянная поверхность выглядела ничем не примечательной, но для него она словно дышала. Оттуда тянуло чем-то тёплым, знакомым, и от этого только сильнее ныло внутри. В груди что-то заскреблось, неприятное, тягучее, будто острые когти изнутри проводили по рёбрам. Тело на секунду замерло - рука едва не дрогнула, будто он хотел постучать, но пальцы так и остались сжатыми в кулак. "Не смей", — оборвал он сам себя. Не смей стучать, не смей говорить, не смей даже надеяться. Он решил не делать ничего с этим чувством. Пусть лучше оно его разъедает. Заперевшись в комнате, Джекс почти рухнул на кровать. Пружины глухо застонали под его весом, а он сам закрыл лицо руками. Мысли сразу накинулись, как стая голодных зверей. Они не просто поглощали - они грызли, рвали по кускам, оставляя внутри пустоты. Но он не пытался от них убежать. Наоборот, он сам создавал для них идеальные условия. Тишина, одиночество, комната без воздуха. Завтра всё будет, как обычно. Он это знал. И все будут делать вид, что весело. Все - включая Помни. Все будут смеяться, шутить, а он… он просто снова станет лишним, даже если окажется рядом. Так правильно. Так нужно. Так будет лучше для всех. Кроме него. И пускай. Кому какое дело до его желаний? Кто вообще когда-либо обращал внимание на то, что скрывается под его маской? Мысли клубились всё сильнее, затягивая его глубже в собственное болото. Он проваливался в темноту, укутываясь ею, словно одеялом. И, странным образом, это одеяло оказалось мягче и теплее, чем всё остальное. Он не видел снов. Только спокойная, вязкая темнота - и это, наверное, было лучшее, что он мог сейчас получить. Наутро его разбудил голос Кейна. Кричащий, пронзительный, слишком живой для того, чтобы мир мог его выносить. В дверь будто врезался целый поток энергии: зови, толкай, вытаскивай наружу. Джекс тяжело приподнялся, глаза резало от света. Голос звучал ещё и внутри головы, но не из-за Кейна. Там звучало другое: "Ты уже сделал свой выбор. Дороги назад нет." Он знал: раз уж так поступил с Помни, то теперь остаётся только идти дальше. Дальше быть тем самым говнюком, каким она его теперь видит. Если уж испортил - то окончательно, до конца. Горит сарай, гори и хата? Не так ли? Натянув на себя образную маску, как чужую кожу, Джекс вышел из комнаты. Лицо расслабилось, губы изогнулись в почти привычную ухмылку, движения стали лёгкими, будто он сам был воплощением беззаботности. Но внутри эта маска жгла, будто раскалённое железо. Когда он пришёл к месту встречи, все уже собрались. Все - кроме неё. Он сразу это заметил. Мгновение и сердце сбилось с ритма. Он сел рядом с Гэнгл в развалочку, как будто всё было нормально, но внутри металось только одно: "Где она?" Она придёт. Обязательно придёт. Просто немного задерживается. У неё могло быть сто причин. Она всегда приходила. Она не могла не прийти. Она ведь должна. Должна же… Но минуты тянулись вязко. Каждая как гвоздь, забиваемый в грудь. Кейн, как всегда, ворвался громко, словно комета. Его голос разорвал тяжёлую тишину: — Чтож, думаю самое время начать моё очередное удивительное приключение!! Эхо его слов отозвалось в голове Джекса особенно больно. Приключение. Веселье. Те самые слова, которыми они с Помни делили каждый их день. Те самые слова, что теперь стали чем-то чужим. Рагата вдруг шагнула вперёд, и её голос был тихим, но уверенным: — Подождите, Помни ещё не пришла. Я думаю, надо ещё чуть-чуть подождать. – Джекс даже не сразу заметил её, кукла словно пряталась за диваном всё это время. Но её слова ударили прямо в сердце. Кто-то ещё заметил отсутствие Помни. Кто-то ещё ждал её. А он… он ждал по-другому. Он ждал, как человек, который сам отрезал себе возможность снова быть рядом. Кейн фыркнул, поднял палец, показывая на запястье, где у людей обычно бывают часы. У него, конечно, ничего не было лишь пустое запятстье. — У нас вообще-то ограничение времени программ, всё должно быть по расписанию! Джекс усмехнулся краем губ. "По расписанию". Какая ирония. Всё в их жизни было по чьему-то расписанию. Всё кроме тех редких мгновений, когда они могли быть собой. И именно эти мгновения он разрушил. — Но ведь… — снова начала Рагата, но её перебили. — Нету времени, удачи. — по щелчку пальцев Кейна мир сорвался вниз. Пол ушёл из-под ног. Все провалились в портал. Джекс не помнил, что было дальше. Он почти не замечал, куда они попали, какие испытания проходили, какие шутки звучали. Всё происходящее вокруг стало неважным, размытым. Звуки доносились будто сквозь воду. Он двигался, говорил, даже смеялся, наверное, но всё это не имело к нему отношения. Его единственная мысль крутилась вокруг неё. Где она? Почему не пришла? Что с ней? Она никогда раньше не пропускала ничего. Никогда. Даже когда было тяжело, даже когда ей явно хотелось побыть одной, она всё равно приходила. А сейчас, впервые её не было. Вчера они провели почти весь день вместе. Он вспоминал каждый миг: её смех, её слова, её взгляды. Они ведь и правда были… друзьями? Можно ли было это назвать дружбой? Наверное, да. Она сама назвала его другом. И он почти поверил. Почти позволил себе поверить. А потом - оттолкнул. Своими руками. Своими словами. Своим холодом. И теперь пустота. От этого осознания будто ударило током. С небес вниз - прямо в грязь. Совесть кричала внутри, рвала, грызла. Он задыхался от собственных мыслей, но всё равно пытался держать лицо. Маска не должна падать. Никогда. "Она сильнее этого", убеждал он себя. Фраза звучала эхом, повторялась раз за разом, как заклинание. Она сильнее. Она не обидится так сильно. Она не исчезнет. Она справится. Она же Помни. Но чем чаще он повторял, тем меньше верил. И от этого было ещё хуже. Джекс не мог вспомнить деталей приключения, но каждое мгновение ощущал тяжесть в груди. Каждый смех Гэнгл, каждое слово Рагаты, каждое движение Зубл будто били по барабанным перепонкам. Он не был здесь. Не был с ними. Он был только в той комнате, у той двери, перед которой не решился остановиться. И это было мучение. Настоящее, липкое, разъедающее. Каждая мысль о ней превращалась в иглу. Каждое воспоминание в нож. И он сам загонял их глубже, потому что чувствовал, что так правильно. Он заслужил это. Он должен гореть внутри, пока не останется ничего. И всё же, несмотря на этот саморазгром, внутри оставалась крошечная искра. Слабая, жалкая, но живая. Искра надежды, что, может быть, он ошибается. Что она придёт. Что она простит. Но если и придёт, то уже не к нему. Дни сменялись ночами, и всё это превращалось в монотонный, липкий хоровод времени. Солнце выжигало пространство вокруг до нестерпимой белизны, луны висели в чёрном небе, словно холодные стеклянные глаза, но она так и не появлялась. Джекс считал, что знает причину. Рагата с остальными, кто-то по очереди, кто-то вместе, пытались достучаться до Помни. К ней ходили, оставляли записки под дверью, звали через стену - всё без толку. Помни не отвечала. И никто не предлагал Джексу присоединиться. Никто. Но он не обижался. Ему не было больно от этого отстранения. Он понимал, почему. Каждый прожитый день был одинаков, как бесконечный заезженный фрагмент дешёвой пластинки. Всё до тошноты ярко. Слишком много красок, слишком много света, слишком много фальши. Мир вокруг казался издевательским праздником, где улыбки будто вырезали ножом на чужих лицах. И заяц был готов вырвать себе глаза, лишь бы не видеть этой ярости краски, липкой, приторной, до отвращения. Очередное утро, очередной день, ничем не отличающийся от предыдущего. Он лежал на диване, бездумно уставившись в потолок, в котором угадывались странные, расползающиеся тени. Мысли приходили и уходили, но ни одна не задерживалась надолго, растворяясь в вязкой пустоте. Рядом сидела Гэнгл. Она рисовала что-то, с упорством выводила линии, как будто пыталась удержать собственное сознание в порядке, цепляясь за привычные движения карандаша. Зубл сидела на полу у её ног, глаза её блестели, она смотрела на процесс так внимательно, словно от этих картинок зависела её жизнь. Со стороны это выглядело неправдоподобно сладко, словно дешевое театральное представление, разыгранное для чужих глаз. Фальшь прорывалась даже в мелочах: в слишком спокойных вздохах Гэнгл, в слишком ровной позе Зубл. Всё было ненастоящее. Этот зыбкий момент прервала Рагата. Её голос врезался в воздух, обрушился резким клинком: – Кто-то хочет пойти проведать снова Помни? Я просто боюсь… если она сегодня не выйдет, то Кейн просто все что в ее комнате отправит в подвал... От этих слов сердце Джекса ударило один раз - глухо, будто молотком по пустому ящику. А потом замерло, остановилось, будто не желало дальше работать. Он понимал, что она имеет в виду. И понимали все. Не вслух, не прямо, но каждый уловил суть сказанного. – Почему Кейн её просто не телепортирует, как делал с нами? – спросила Зубл, вставая с пола. Она сложила руки на груди, и её голос прозвучал остро, с долей раздражения. – У его сил нет доступа к нашим комнатам, – мрачно ответил Джекс, будто произнёс приговор. – Я пойду с тобой. Его слова прозвучали холодно, окончательно. Это был не вопрос, не предложение. Он поставил точку, факт. – Я не думаю, что это будет хорошая идея… – осторожно заметила Рагата. В её голосе проскальзывало что-то мягкое, но в то же время напряжённое, как будто она хотела не обидеть его, но и не пустить туда. Но сейчас, среди всех, только у одного из них был шанс достучаться до Помни. И это знал каждый. Только у Джекса. – А ты старайся не думать, как обычно, – бросил он, проходя мимо. Силы уходили на каждое слово. Он устал. Устал от всех. Устал от её фраз. Устал от собственной роли. Устал быть шутом. Коридор встретил его давящей тишиной. Слишком длинный, слишком пустой, он будто засасывал, заставлял двигаться медленно, шаг за шагом. Но Джекс знал дорогу. Он помнил каждую мелочь: яркие стены с неровными пятнами, как будто они дышали; лампы, светящие слишком белым светом, который не давал мраку дороги, а только вытеснял его; и дверь. Её дверь. Каждое утро, когда он выходил из своей комнаты, первое, что видел перед собой, - именно её дверь. И каждый раз она оставалась закрытой. В памяти всплывали картины, простые и болезненные: как он останавливался на секунду напротив, прислушивался, словно надеясь уловить дыхание. Как ловил себя на том, что хочет постучать, но не решался. И как снова уходил, пряча этот порыв глубже. Он не сразу заметил, что Рагата идёт следом. Её слова тянулись где-то позади, про дружбу, про связь, про то, что важно быть рядом. Но он не слушал. Всё это звучало пусто. Подходя к двери, он почувствовал, как в его ладони появился ключ. Простой, металлический, холодный. Тяжёлый, будто из самого свинца. – Стой! – Рагата возгласила громко, почти в панике. – Нельзя просто так вламываться! Надо дождаться разрешения! Её голос дрожал. Но сама она, кажется, не понимала, какую чушь несёт. «Разрешение»? От кого? От того, кто давно замкнулся в своём аду? – Думаю, если ты замолчишь хотя бы на пару минут, будет больше пользы, – ответил он сухо. Ему было всё равно. Ключ вошёл в замочную скважину, щёлкнул металл. Джекс на секунду застыл, словно что-то внутри требовало остановиться. Подумать. Но он сразу оттолкнул эту мысль. Щелчок. Дверь открылась. Первое, что он увидел - хаос. Комната, когда-то живая, теперь выглядела как поле после шторма. Всё было разгромлено: мебель сброшена на пол, бумаги разорваны, рисунки порваны в клочья, обрывки тканей валялись под ногами. Стены словно впитали в себя боль и кричали молчанием. И посреди всего этого стояла она. Помни. Но это уже не была та, кого они знали. Не человек, не цифровая проекция. Она распадалась, рассеивалась. Силуэт её исказился, линии тела дрожали, колыхались, будто её тело не держалось в реальности. Лицо… если это ещё можно было назвать лицом, - затуманенное, размытое. Рагата резко вдохнула. Слова её сорвались торопливо, будто она пыталась спастись: – Я позову Кейна! Он сможет помочь! Но Джекс знал. Он знал, что это ложь. Никакой помощи уже не будет. Никакого пути назад. Он шагнул внутрь. Закрыл за собой дверь, словно отрезая всё остальное. В комнате остались только он и она. Помни не нападала. В отличие от других, кто «рассеялся», её не терзала агрессия, в её взгляде не было ярости. Она просто смотрела. Прямо на него. Словно знала, кто перед ней. Словно узнала. Словно понимала. Джекс остановился, дыхание его сбилось. Слова сорвались с губ, прежде чем он успел подумать: – Прости… – тихо, почти беззвучно. – Это я виноват. Если бы… если бы я… Он не мог подобрать слов. Они слипались в его горле, как грязь. Его глаза бегали по её искажённому силуэту, цеплялись за каждую неровность, за каждое колебание. Она молчала. Да и могла ли что-то сказать? Они смотрели друг на друга. Долго. Слишком долго. Это был конец. Для неё. Для него. Для них. Надежда, последняя крупица, дрожала где-то в его ладонях. И в тот же миг ускользнула. Растворилась. Исчезла. Он не пытался её вернуть. Не стал искать. Он смирился. Он принял. Её больше нет. Не прошло и минуты как её тело полностью покрылось глюками, как и у других рассеяных существ. – Я хотел быть твоим другом. – тихо промямлил он себе под нос. – Я знаю. – словно где то в голове прозвучал эхом голос. – Мы оба виноваты. От этих слов все его тело пробрал холод и теперь он не мог отвести от неё взгляда. А она от него. Они просто стояли друг на против друга, словно тут остались только тела, пустые оболочки, а сами они были где то далеко. Джекс не знал, сколько прошло времени. Время потеряло для него привычную жесткую структуру: минуты растягивались как резина, часы расползались, дни слипались в одну вязкую субстанцию, в которой было трудно разглядеть хотя бы очертания вчерашнего рассвета. Он стоял и не мог отвести взгляд. Нельзя было - и всё тут. Как будто сделал шаг и упал в воронку, и теперь, чем дальше вниз, тем яснее понимал: назад дороги нет. Это знание простое, жестокое - держало его на месте сильнее, чем любые цепи. Всё началось с того, что Рагата привела Кейна. Слова сухие, безжалостные были произнесены легко, как будто речь шла о чём-то обыденном, и у каждого из присутствующих на лице застыл какой-то спокойный, почти деловой интерес. Но сам предмет их разговоров был искривлён как зеркальная комната смеха: искажённая, рассеянная форма Помни - брошенная в подвал, как старую игрушку, как ненужный хлам. Эта же мысль до сих пор лезла в Горла Джекса, давила на виски и заставляла дыхание сбиваться: Помни - это было больше, чем имя; это было дыхание, коснувшееся кого-то, и теперь оно оборвано, и этот обрыв висел в воздухе, как резкая нота, от которой невозможно избавиться. Едкая боль - не физическая, а та, что грызёт изнутри, стала разъедать его с небывалой силой. В прошлые разы он пытался притупить её: не замечая, пустыми разговорами, плотной бронёй памяти, которую надевал, как шлем. Теперь он сдался. Он не пытался упаковать свою боль в аккуратные коробки и прятать их на антресолях. Он полностью ей отдался, как утопающий отдаёт последние слова обрывающейся жизни. Это было исповедью, обращённой не к кому-то, а к самой себе: мол, да - я сделал это. Да - я видел. Да - я не смог остановить. И каждая клетка его тела повторяла это, будто ставя клеймо. — Пойдём? — Рагата коснулась его плеча, и её голос был тих, как шелест страниц. Она всегда умела говорить тихо, будто боится разбудить то, что уже умерло внутри комнаты. Это касание должно было быть утешением, но в его запёкшейся душе оно отозвалось взрывом: он вздрогнул, скинул её руку с плеча, как отбрасывают надоевшую вещь. Он не хотел уходить: не мог отказаться от того, чтобы смотреть, чтобы держать в поле зрения последнюю линию, разрывающуюся между прошлым и настоящим. Но сказать об этом - не мог. И не нужно было. Рагата, казалось, читала с его лица все тонкие провалы, все световые знаки, которые он сам не мог разобрать. Заяц чувствовал, что маска слетела и разбилась вдребезги. Как у Гэнгл. У Гэнгл она когда-то тоже слетела, и бедный осколок не собирался намеренно склеиваться снова. Теперь у Джекса не было ни шанса, ни причин собирать кусочки. Он опустился на холодный пол и обнял себя длинными руками, чувствуя, как тонкая кожа дрожит, как дрожат кости в момент, когда земная опора под ногами уходит. Потолок над головой - бывший потолок, виновато молчал: люстра была сломана, стеклянный шар её висел на одной цепочке, как грубая, выломанная печать. На белой плоскости проступали трещины, словно паутина мыслей, которые однажды, при первом толчке, пустили сеть и теперь, при каждом вздохе, звенели. Что же с ним было до того, как он пришёл? Эти вопросы тянулись, но были бесполезны; теперь было уже поздно узнавать ответы. Он не помнил, как уснул. Сон закрадывался не как благословение, а как отключка автомата, в который ему вдруг позволили войти. Уснул в её комнате и никто не был вправе сказать ему об этом. Наутро за дверью, два силуэта: Королер и Гэнг. Их шаги, словно тяжелые часы, пробивающие страшную правду. Они стучали, звали, но глаза Джекса были ещё мутны, и голос был чужой, когда он попытался что-то вымолвить. — Джекс, мы хотим похороны провести, — тихо скулила Гэнгл, и в этой просьбе раздалась детская испуганность, которая, казалось, трансформировалась в протяжную, болезненную просьбу не оставлять её в одиночестве. Джекс встал неохотно. Ему было трудно дышать. Трудно было повернуть язык и сказать «нет». Отказ казался сейчас не актом воли, а гибелью: как будто он лишится и того, что осталось от его бытия, если скажет «нет». Он открыл дверь и увидел их лица - Короля с полуприщуром, будто он постоянно пытается разглядеть суть происходящего по краю глаз; Гэнгл - с наигранной хрупкостью. Король тут же пробормотал что-то о похоронах - иронично, даже вдохновлённо: «Что-то не припомню, чтобы Джекс ходил на чьи-то похороны… хотя я в принципе ничьи похороны не помню… эх, надеюсь, мне было грустно». Это смех скользнул по стенам и отозвался в его висках, как удар пульсирующей молотилкой. Гэнг не знала, что ответить; у Джекса не поворачивался язык, он был тяжёл от слов, как если бы каждое слово было камнем. Он шёл за ними, как тележка, ведомая по колее. Идти на похороны - это отдельный вид пути. Это шаг в громадный, тяжёлый замкнутый круг, где время сжимается до одной точки, где каждое движение - это попытка признать что-то, что предпочёл бы забыть навсегда. Он видел всё: белую коробку, фотографию в рамке, цветы, но вся эта сцена была скупо освещена и напоминала фабричный набор символов, всё как по инструкции, все штампы на месте. И вдруг, словно волна, его снова накрыло бросовым приступом. Страх прокрадывался повсюду. Он как токсин, медленно распространяющийся по венам, вытесняя здравый рассудок, оставляя на смену только детский, первобытный страх - страх остаться одному. Это было не просто одиночество. Это была глубокая, рвущая пустота, которая съедала связи одну за другой. Он подумал обо всём, что потерял, и в каждом образе чувствовал свою вину: каждое имя, каждое лицо в луже его памяти - исчезло, отщеплено, как если бы он сам что-то высек в камне их судеб. Он своими руками разрушил те нити, которые связывали их. И теперь, стоя перед этой белой коробкой, он не мог не увидеть на ней отпечаток своих пальцев. Слезы не текли. Слезы - жалкая, старенькая программа, рассчитанная на облегчение. Но здесь облегчения не было. Его глаза были сухи и как будто покинуты самим лицом. Они видели, но не воспринимали. Его тело было как рыцарь, вышедший из боя - доспехи покрыты шрамами, но нет сил даже снять шлем. Он чувствовал, как у него внутри нарастает не боль, а нечто плотное и черствое, что мешает дышать, будто память стала камнем, который он не в силах выбросить. В этот момент его разум бросил ему кадры - резкие, бессердечные: смех, который когда-то был, обсуждения, молчаливые паузы, редкие и случайные прикосновения, слова, которые звучали как обещания. Все они сейчас отдалённо мерцали и тут же гасли, как недогоревшие свечи. Он хотел закрыть глаза и вернуться назад, но понимал, что даже прошлое теперь изменено. Все его поступки, даже случайные, обретали форму и смысл только теперь, через призму потери; и что же это за смысл? Вина? Непрощение? Или просто факт: он стал создателем пустоты. Королёр говорил что-то о свете, о старых традициях, о том, что похороны - это не только про смерть, но и про память. Слова скользили мимо. Джекс слышал, но не слушал. Империя мук внутри него требовала иного ритуала, не погребения, а самонаказания. Он бы стоял часами, днями, пришпоривая свои мысли к этому чувству вины, если бы мог. Но мир постоянно требовал от него действия: произнести что-то, поставить цветок, заплакать на камеру чьих-то взглядов. Каждый этот жест был как ножик, ввинчивающийся в уже зауженную рану. Когда пришёл его черёд подойти к коробке, он двинулся автоматически, как марионетка, которой сначала показали ниточки, а затем просто тянули. Руки его дрожали. Он положил цветок. Рамка с фотографией - чёрно-белая, пластмассовая улыбка человека, которого он знал: так живо, так несправедливо. Джекс подумал, как спрятать этот образ в себе, чтобы он не рожал следующее утро, следующую ночную кошмарную посещаемость. Но никакого укрытия не было, и каждый взгляд , даже чужой, ощущался как выстрел. После похорон была тишина, не та тишина, которая приходит с завершением, а та, что приходит нагло, как гул пустого зала, где был только эхом его голос. Рагата шутила неуместно, Зубл держала дистанцию, а Гэнгл пыталась заполнить пустоту разговорами, мелкими словами, бормотаниями, которые ничему не помогали. Они образовали круг вокруг него, но этот круг был скорее сеткой, он обвивал и сдавливал, не давая выйти. Он чувствовал, как на него сыплются вопросы: почему, как, что теперь? Но он не мог ничего ответить и в ответ слышал только тишину собственных попыток. В комнате его встретила пустота - знакомая, ледяная, почти осязаемая. Кровать приняла его как пустое место в театре - декорация, нужная для постановки. Он лежал и думал о том, что сделал, о том, что не сделал. Воспоминания бродили вокруг его головы, словно приведения: слова, оставшиеся невысказанными, взгляды, которые он не удержал. В памяти всплывала Помни - не лицо, не имя, а ощущение. Он видел её стоящей перед ним, влажные ладони, дрожащие губы, которые пытались сказать «ты врешь», но его поток монолога было не остановить. Ему казалось, что в комнате повис запах - смесь духов и дешёвой свечи, которая ещё горит после церемонии. Этот запах проникал в лёгкие и давил на грудь. Он пытался сделать глубокий вдох, но воздух был густ, как смола. Он стал понимать, что его внутренняя обречённость, не просто состояние. Она переросла в сущность, которая живёт и питается его страхом. Она требовала от него воспоминаний и отдачи: «Скажи», звучало внутри. «Признай. Осознай. Сделай шаг». Но признание это действие, и он не мог его совершить. Он был как тот, кто сидит по ту сторону окна, наблюдая за огнём, который пожрал дом, и не зная, как поступить, кроме как смотреть. Дни перестали быть отдельными единицами. Они слипались, один начинался там, где закончился другой. Иногда он выходил из комнаты, но его шаги были пустыми; он проходил мимо людей, которые вертелись в своих жизнях, не замечая, что кто-то где-то ломает мир. Их миры казались такими далекими и одновременно такими исчезающими. Он видел, как всё отправляются в приключения, как ребята сидят на диване, как кто-то смеётся - и всё это было как закадровый фильм, где он - лишний кадр, врезанный в ленту, который нельзя переснять. Иногда он пытался говорить с кем то. К примеру Гэнгл. Её глаза были мягкими, но холодными, как лёд в бокале. Она пыталась тянуть его в группу, но он ощущал, что убивало его еще больше. Он почувствовал предательство: не её, а своё собственное. Как будто он продал свои души мелкими монетками, за которые теперь некому расплатиться. И вот однажды, когда солнце застряло над шатером, и тень от него была плоской, как шрам, он нашёл себя у зеркала. Это было зеркальное стекло - бесстрастный свидетель его перемен. Глаза были безжизненные, и лицо казалось чужим. Он приложил ладонь к зеркалу, и там остался отпечато, не тот, что быстро исчезнет от холодного стекла, а след, который будто застрял в поле зрения. Он посмотрел на свою руку и понял, что она инструмент разрушения. Вспомнил все те мелочи, которые, казалось, были незначительными: слово, брошенное в стену; минутное промедление; нежелание услышать. Эти пустяки сложились в картину, которая теперь висела в доме, как свод справедливости. И он был её художником. Ночью он снова проснулся в холодном поту. Внутри него была пустота, и рядом с ней - голос, который по-мужски строг и безжалостен: «Ты сделал это. И нет пути назад». На утро он встал, посмотрел на проходящие мимо силуэты и понял, что мир не остановится из-за его падения. Люди пойдут на работу, будут спорить о погоде, откладывать плитку на полках, но для него - этого человека, не будет утешения. Это знание было как последняя плита на крышке гроба: окончательное, громоздкое, неумолимое. В конце концов, остался он один - той болезненной, драматической одинокой фигурой, которую показывают в фильмах, или же просто опустошённый человек, у которого нет больше силы притворяться. Его одиночество стало не его покровом, а его сутью. Он пытался взглянуть в зеркало и увидеть там того весельчака, но всё было напрасно: пустота усмехалась ему в ответ, и он чувствовал, как последние ниточки прежней жизни рвутся один за другим. Он иногда приходил к месту, где всё началось - в ту комнату с треснувшим потолком, где люстра висела, как напоминание. Он садился в угол и закрывал глаза, чтобы представить, как изменить судьбу. Но закрытые глаза мало что давали: картины внутри него были яркими, как резьба, и в то же время холодными, как гранит. Однажды он услышал шаги - Рагата вошла, посмотрела на него и не спросила ни о чём. Она просто села рядом, но он отодвинулся. Может быть, потому что понимал: они уже не в том положении чтобы играть свои архетипы. Он встал, ушёл, и их дорожки снова разошлись. Признаться себе в том, что нельзя изменить прошлого, худшая из пыток. Он пытался говорить себе, что можно жить дальше, что когда-нибудь наступит момент, когда обида рассосётся, когда утраты станут менее колючими. Но внутри всё было искажено навсегда. Иногда ему казалось, что эти раны будут гореть вечно, как зыбучие угли, и их нельзя погасить ни водой, ни словом «извини». Гордость как дурацкое оправдание мешала ему просить прощения у себя. И в этом было ещё одно клеймо: он понимал, что если бы он мог вернуться назад, он бы не сделал того, что сделал. Но вернуться нельзя. Его существование стало чередой дней, в которых главной нотой была вина. Она мешала есть, мешала спать, мешала любить. Временами он пытался найти утешение в приключениях, в мелочах, но пустота была рядом; она не требовала ничего, лишь наблюдала. И тогда он понимал: он потерял самое дорогое - не только людей, но и себя. Он смотрел в зеркало и видел не отражение, а порезанную поверхность, в которой больше не было света. Он вздохнул глубоко, впервые за долгое время. Дыхание было тяжким, но живым. Слышалось, как оно рвёт тишину, сначала робко, потом ровнее. Он поднялся и пошёл по комнате, мимо люстры, мимо трещин в потолке. В каждом шаге ощущался смысл: дальше идти все равно не куда. Глаз зацепился за ухо, которое окрасилось в чёрное. Улыбка сама полезла на вверх. Рассеявшись он отправиться туда, куда отправил всех кто ему был дорог.